Глава 34
Олег искал три дня.
Он поднял все свои связи, старые и новые, тихие и не очень. Он шёл не за тем, кто бил, а за тем, кто давал отмашку. Потому что Алиса была права, и Воронцов был прав: семь проверок в один день не заводятся снизу. Их заводят сверху. И если найти руку, что нажала на рычаг, станет ясно, чья это рука. И, главное, чья не может быть при всём желании.
Зацепился он за мелочь. В один и тот же день, с разницей в час, в трёх разных управлениях завели бумаги по сети Орлова. Документы были разные, а формулировки в них местами совпадали слово в слово, будто писали под диктовку одного человека. Олег потянул за эту ниточку. Через знакомого, через должника, через того, кто когда-то был ему обязан. И ниточка привела не в чей-то кабинет, а в пустоту, в тень, в человека без имени, который сидел где-то очень высоко и дёргал за рычаги, оставаясь невидимым. Уже одно то, что концы уходили так высоко, говорило само за себя.
На третью ночь он принёс Сергею то, что нашёл.
— Сергей Викторович. Я не буду тянуть. — Олег разложил на столе несколько листов. — Проверки по сети шли через одного человека. Решала. Имени пока нет, есть только тень, его в лицо мало кто видел. Но это он раздал команды по ведомствам, он придержал банк через знакомых, он подтолкнул поставщика. У него связи там, наверху, куда ни вы, ни тем более Воронцов не дотягиваетесь. И вот это главное.
Сергей слушал, не перебивая.
— Воронцов при всём желании не мог этого сделать, — продолжал Олег. — У него нет и никогда не было такого административного влияния. Он может нанять людей, может надавить по-бандитски. Но дёрнуть за семь федеральных ниток в один день, это не его уровень и не уровень Седого. Это уровень того, кто стоит над Седым. Новая фигура. Та самая, о которой и ваши люди, и люди Воронцова заговорили в один голос.
Сергей медленно опустился в кресло.
— То есть это не он, — сказал он глухо.
— Это не он. Я ручаюсь головой. Воронцова подставили. Ударили по вам и тут же повесили на него, чтобы вы двое опять сцепились. И, простите, вы едва не сцепились. Ещё немного, и вы ударили бы в ответ по человеку, который к этому не имеет никакого отношения.
Сергей сидел молча, и Олег видел, как тяжело даётся ему эта правда. Признать, что это не Воронцов, означало признать сразу несколько вещей. Что он сам едва не совершил ошибку. Что враг куда серьёзнее. И что человек, которого он два месяца ненавидел всем сердцем, на этот раз чист.
— Кто этот, наверху? — спросил Сергей наконец.
— Не знаю. Пока. Но узнаю. Это уже не уличная шпана, Сергей Викторович. Это кто-то с настоящей властью, кто решил под шумок прибрать большие куски. Сначала Воронцова. Теперь вас. Вы для него оба лакомые куски. И поодиночке он нас возьмет.
Сергей долго смотрел в одну точку.
— Поодиночке, — повторил он.
— Поодиночке, — кивнул Олег. — А вот вместе…
Он не договорил. Сергей и сам понял, к чему он клонит, и от этой мысли ему было физически тяжело.
———
Марина застала мужа за полночь в кабинете, всё с теми же бумагами.
— Олег разузнал, — сказала она. Не вопрос. — Я по твоему лицу вижу.
— Да. — Сергей не поднял головы. — Это не Воронцов. По мне ударил кто-то покрупнее. А Воронцова подставили, чтобы я на него накинулся.
Марина села напротив.
— И что ты теперь будешь делать?
— Не знаю. — Сергей наконец посмотрел на жену, и в глазах его была растерянность, какой она давно не видела. — Понимаешь, Марина, всё было просто, пока он был врагом. Я знал, кого ненавидеть, знал, с кем воевать. А теперь выходит, что он мне не враг. Что у нас один враг на двоих. И что разумнее всего сейчас, — он горько усмехнулся, — это сесть с ним за один стол. С человеком, который увёл мою дочь. Которого я хотел сломать. Которому велел исчезнуть.
— А что тут такого? — тихо сказала Марина.
— Что такого? Гордость, Марина. Я ему в лицо сказал: исчезни. А теперь сам должен прийти и сказать: давай вместе.
Марина накрыла его руку своей.
— Серёжа. Гордость хороша, когда речь о деле. А когда речь о дочери, гордость это роскошь, которую мы не можем себе позволить. За Алисой охотятся. И если ради того, чтобы её уберечь, тебе придётся сесть за стол хоть с самим чёртом, ты сядешь. И я первая тебе скажу спасибо.
Сергей долго молчал.
— Он любит её, — сказал он вдруг, через силу, будто признавал что-то стыдное. — Я это видел тогда, в его кабинете. Он сказал, что ляжет раньше неё. И я ему почему-то поверил.
— Вот и держись за это, — сказала Марина. — Не за прошлое. За то, что вы оба за неё встанете горой. На таком фундаменте уже можно построить хотя бы перемирие.
———
Встречу устроили Олег и Артём. На нейтральной земле, в закрытом кабинете тихого ресторана, без лишних глаз, без людей за спиной, как договорились заранее. Два человека. И всё.
Сергей пришёл первым. Сел, не снимая пальто. Когда вошёл Глеб, Орлов не встал, и Глеб не подал руки, зная, что её не примут. Они просто посмотрели друг на друга через стол, два больших, тяжёлых человека, которых судьба свела самым невозможным образом.
Молчание затянулось. Первым нарушил его Сергей.
— Я навёл справки, — сказал он сухо. — По ситуации с моим бизнесом. Это не ты.
— Я знаю, что не я. Я там был, помню.
— Не паясничай. — Сергей сжал челюсть. — Мне нелегко тут сидеть. Так что давай по делу.
— Давай по делу, — согласился Глеб.
И они начали.
Глеб выложил свою половину. Седой, Анатолий Гудим. Его замысел: не убить, а поглотить, забрать чистое дело под отмыв. То, что Седой начал с него, с Воронцова, как с тренировки, а теперь шагнул выше, на сеть Орлова, как на добычу покрупнее. И то, что над Седым, похоже, встал кто-то ещё, кого никто пока не видел, с настоящей властью.
Сергей выложил свою. Решалу без лица. Административный рычаг. Высокие связи, через которые все и делали. То, что нашёл Олег.
И, сложив, оба замолчали. Потому что сложенная картина была хуже, чем каждая половина по отдельности.
— Значит, так, — сказал Сергей. — Внизу старое ворьё, Лом и подобные. Над ними Седой, умный и терпеливый. А над Седым кто-то новый, с властью, кого мы не знаем. И эта вертикаль решила прибрать сначала тебя, потом меня.
— И Алису они хотят использовать для давления на нас, — добавил Глеб. — Её они изучают давно. Готовят похищение. Это главная причина, по которой я вообще согласился сюда прийти. Не ради бизнеса. Ради неё.
При имени дочери что-то в лице Сергея дрогнуло. Он посмотрел на Глеба внимательно, по-новому.
— Мои люди стерегут её вместе с твоими, — сказал он. — Ты знаешь.
— Знаю. И спасибо за это. Я это говорю, но мне тоже нелегко это говорить.
Они опять помолчали.
— Я тебя не простил, — сказал Сергей жёстко. — За то, что было тогда, давно. За склад. За всё. И за то, что ты влез в её жизнь, тоже не простил. Чтобы между нами не было недопонимания.
— Я и не прошу прощения, — ровно ответил Глеб.
— Ты приходил тогда на мой склад. Тебе было шестнадцать. Ты всё там разнёс. Ты вывел на стене это слово. — Сергей говорил тихо. — Я тридцать лет помню тот день. Я с того дня перестал спать спокойно. Моя жена закладывала кольца в ломбард, чтобы нам было что есть. А ты, мальчишка, написал мне на стене «подумай». Я думал. Всю жизнь думал. И вот теперь сижу напротив того мальчишки и должен с ним договариваться.
Глеб не отвёл взгляда. Это было самое трудное, но он не отвёл.
— Я не сниму с себя того, что было, — сказал он. — И не объясню. Объяснять такое стыдно. Я был злой, голодный, без отца, и мне дали в руки силу, а ума не дали. Это не оправдание. Это просто как было. Я искалечил вашу жизнь тогда, чтобы потом, через двадцать лет, влюбиться в вашу дочь. Если есть на свете высшая насмешка, то вот она, мы оба свидетели.
Сергей молчал, тяжело дыша.
— Я возил Алису туда, — добавил Глеб. — На тот склад. Показал ей стену. Сказал, что слово писал я. Чтобы между нами с ней не было тайн. Так что она знает обо мне худшее. И всё равно осталась.
Что-то в лице Сергея надломилось при этих словах. Он не ждал, что Воронцов сам, по своей воле, показал его дочери то самое место позора.
— Зачем ты ей это показал? — спросил он глухо.
— Затем, что нельзя строить новое на закопанном старом. Закопанное всегда вылезает. Лучше выкопать самому и смотреть в глаза.
Сергей долго молчал. Потом сказал, нехотя, через себя:
— В этом ты прав. Закопанное вылезает. Я свою ненависть к тебе тоже два месяца держал закопанной, под делами, под местью. А она вон чем обернулась. Волками у двери моей дочери. — Он провёл рукой по лицу. — Ладно. Прошлое отложим. Не простил, но отложу. Сейчас оно нам обоим мешает. Сейчас есть Алиса и есть те, кто за ней охотится. Остальное потом.
— Потом, — согласился Глеб. — А пока я предлагаю не дружбу. Я предлагаю стоять спина к спине, пока эти люди не перестанут тянуть руки к Алисе и к нам обоим. А после разойдёмся, и каждый останется при своём. При своей нелюбви, если хотите.
Сергей смотрел на него долго.
— Перемирие, — сказал он наконец. — Не союз. Перемирие.
— Перемирие, — кивнул Глеб.
Сергей помедлил, потом протянул руку через стол. Не дружески. Тяжело, как подписывают вынужденный договор. Глеб пожал её. Два врага, ставшие на время союзниками, скрепили рукопожатием то, чего ещё месяц назад не мог бы представить ни один из них.
— И вот ещё что, — сказал Сергей, уже вставая. — Если ты её подведёшь. Если из-за тебя с ней случится беда. Никакое перемирие тебя не спасёт. Ты это понимаешь.
— Понимаю, — сказал Глеб. — И сам с себя спрошу раньше вас. Можете не сомневаться.
———
Алиса узнала о встрече от отца.
Сергей позвонил ей сам, впервые за всё время разрыва, и голос у него был неловкий, тяжёлый.
— Алиса. Это я. — Пауза. — Не бросай трубку, я по делу. Я виделся с Воронцовым. Мы договорились… действовать заодно. Пока. По общей беде. Я хочу, чтобы ты знала.
Алиса молчала так долго, что он подумал, связь прервалась.
— Ты сел с ним за стол, — сказала она наконец. — Папа. Ты сел с ним за стол.
— Сел.
— После всего, что ты говорил. После того, как выгнал меня из дома.
— Алиса. — Голос Сергея дрогнул. — Я много чего наговорил. И много чего сделал не так. Я не умею просить прощения, ты знаешь, в кого ты упрямая. Но я хочу, чтобы с тобой ничего не случилось. И если для этого надо работать с человеком, которого я… — Он запнулся. — С которым у меня свои счёты, я буду. Ради тебя.
У Алисы защипало в глазах.
— Это не значит, что я его принял, — поспешно добавил Сергей, словно испугавшись собственной мягкости. — И не значит, что ты можешь… Это просто перемирие. По делу.
— Я поняла, папа, — тихо сказала Алиса. — Перемирие по делу. Я всё поняла.
Но, положив трубку, она долго сидела, и впервые за два страшных месяца внутри у неё было не только горе. Был тонкий, как полоска света под дверью, проблеск надежды. Двое мужчин, которых она любила больше всех на свете и которые ненавидели друг друга, наконец смотрели в одну сторону. Пусть вынужденно. Пусть из страха за неё. Но смотрели.
Когда вечером пришёл Глеб, она обняла его молча, крепко, и он понял без слов, что она уже знает.
— Он позвонил тебе? — спросил Глеб.
— Позвонил. Первый раз за два месяца. — Она подняла на него мокрые глаза. — Спасибо. Я знаю, чего тебе стоило протянуть ему руку.
— А ты знаешь, чего ему стоило её пожать, — сказал Глеб. — Твой отец гордый человек. Более гордый чем я. То, что он сделал, для него тяжелее, чем для меня.
———
А за городом терпеливый человек был, против обыкновения, недоволен.
Седому доложили: Орлов и Воронцов не сцепились. Наоборот, замечены их люди, что-то вместе обсуждают, координируются плотнее прежнего. Версия про месть не сработала. Магнат не кинулся на бывшего бандита.
Седой долго молчал, и пальцы его медленно постукивали по столу.
— Не клюнул, — сказал он наконец. — Орлов не клюнул. Умнее оказался, чем я думал. Или кто-то ему вовремя шепнул. — Он прищурился. — А ведь должны были вцепиться. Всё было рассчитано. Что-то им помогает не сцепляться. Кто-то.
Он встал, прошёлся.
— Плохо, — сказал он сам себе. — Вместе они вдвое крепче. Один растерянный магнат и один загнанный бандит, это добыча. А магнат и бандит спина к спине, это уже стена.
Он остановился у окна, за которым лежала тёмная зима.
— Значит, так. Раз они встали вместе ради девки, девка и есть ключ ко всему. Уберём девку, и стена рухнет. Воронцов сорвётся, наделает глупостей, подставится. Орлов от горя ослабнет. И тогда оба наши.
Он обернулся к человеку у двери.
— Готовьте. По-настоящему. Хватит смотреть, пора брать. Только теперь чисто, без Лома и его дури. Я сам всё распишу. Когда возьмём её там, где не ждут, никакое их перемирие им уже не поможет.
И в тёплом доме за городом терпеливый человек впервые за долгое время заговорил не о том, чтобы ждать. А о том, чтобы действовать.
— А Лом? — спросил человек у двери.
Седой помолчал.
— Лом мне теперь и вовсе ни к чему. Только дёргается и портит. Дело тонкое, его надо делать чисто, а он творит что попало. — Он сузил глаза. — Возьмём девку, и Ломом займусь вплотную. Засиделся он. Слишком много стал о себе мнить. Своевольничать начал.
Человек кивнул и вышел. А Седой остался один и не подозревал, что чужая рука уже не первую неделю растит в нём это самое недоверие к Лому. Что, отодвигая старого пса, он своими же руками убирает у себя нижнюю опору, на которой и держалась вся его уличная сила. Наверху у него теперь был покровитель, а внизу скоро могло не остаться никого.
Время передышки кончалось.
Следующая глава: