Глава 14
Каталку с матерью увезли в палату в седьмом часу, и санитарка велела Лене идти домой: до утра тут делать нечего, наблюдение, посетителей не пускают.
Лена сходила в гардероб, забрала по жестяному номерку материно пальто и вышла из корпуса с ним на руке. Во дворе кардиологии было сыро и пусто. Фонари над дорожкой уже горели, а небо ещё не дотемнело до черноты, серое над теми самыми голыми тополями, в которые она смотрела весь день из окна коридора.
Стент решили не ставить пока. Посмотрят утром свежие анализы, тогда и скажут.
Перед сном Тамара Ивановна держала Ленину руку дольше нужного и всё гнала дочь домой, отдыхать. Говорила, что ей тут хорошо, что соседки по палате попались добрые, одна так и вовсе из Канавино, надо же, мир тесен. Лена кивала и думала про отца. Он вернётся с рейса к ночи в пустую квартиру, и надо успеть туда раньше, согреть ужин и рассказать всё осторожно, без того лишнего страха, который он сам себе нагонит, если она хоть голосом дрогнет.
Она дошла до остановки и встала под козырьком. На табло висело, что автобуса ждать двенадцать минут.
В сумке зазвонил телефон. Лена достала, посмотрела на экран и не сразу поверила. Кирилл. Целый день его не было, целый день он не отвечал, и вот теперь.
— Лен. Это я. — По голосу было слышно, что он идёт и говорит на ходу. — Ты где?
— У больницы. На Бекетова.
— У какой больницы? Что случилось?
Она рассказала коротко. Мать, сердце, обследование, оставили до утра.
Он помолчал. На том конце хлопнула дверца машины.
— Стой там. Подъеду.
— Кирилл, не надо. Я на автобусе доеду.
— Стой там, — повторил он и отключился, не дав договорить.
Лена убрала телефон в карман и осталась стоять, с материным пальто на руке, под жёлтым светом табло. Автобус подошёл, открыл двери, постоял и уехал пустой. Она его пропустила и сама не заметила как.
Через двадцать минут к остановке подъехала тёмная машина. Лена узнала её раньше, чем разглядела за рулём Кирилла. Он перегнулся через сиденье и толкнул дверцу изнутри.
— Садись.
Она села, пристроила пальто на коленях. В салоне было тепло, работала печка. В подстаканнике стоял бумажный стакан, нетронутый.
— Это тебе, — Кирилл кивнул на стакан. — Брал по дороге. Остыл, наверное.
— Спасибо.
Кофе и правда остыл. Лена обхватила стакан обеими руками и пить не стала. Машина тронулась от остановки, мягко вписалась в редкий вечерний поток.
Он не спрашивал лишнего. Спросил, в какой палате мать, кто врач, что сказали про сердце, и слушал, глядя на дорогу. Потом долго молчал, и в этом молчании не было неловкости, какая бывает с чужими.
Лена смотрела в окно. Город поднимался в гору, мокрый асфальт блестел под фонарями, витрины тянулись мимо, тёплые и жёлтые. Она поняла, что едут они не к мосту, не в сторону её Канавино, а вдоль откоса, поверху, где богатые дома и где она бывала только по работе.
— Нам же в другую сторону, — сказала она.
— Подышишь пять минут. У тебя лицо серое.
Он свернул и остановил машину у набережной, там, где летом торгуют мороженым, а сейчас будка стояла заколоченная, с фанерой на окошке. Заглушил мотор. С минуту они сидели молча, в тёплом салоне, и было слышно, как остывает капот, потрескивая.
— Пойдём, — сказал Кирилл.
Они вышли. С Волги тянуло сыростью и тем особым речным холодом, от которого зябнешь не сразу, а через минуту, насквозь. Внизу, под откосом, река лежала тёмная, и по ней полз одинокий огонёк баржи, медленно, против течения. На лавочке у парапета кто-то забыл детскую варежку, маленькую, синюю, и она так и висела на спинке, будто за ней вот-вот вернутся.
Лена поставила стакан с остывшим кофе на парапет. Сунула руки в карманы куртки и нащупала там сложенную ткань.
Серый шарф. Его. Она таскала этот шарф вторую неделю, всё собиралась отдать и всё забывала, и вот он лежал в кармане, мягкий, чужой.
— Вот, — она вытянула шарф. — Держи. Забываю тебе отдать.
Кирилл взял. Повертел в руках. Потом, вместо того чтоб сунуть в карман, шагнул к ней и обмотал шарф ей вокруг шеи, поверх воротника, неловко, в один оборот.
— Носи пока. Холодно же.
Она не сняла.
Они стояли у парапета. Огонёк баржи дополз до излучины и пропал за чёрными деревьями на том берегу.
Они стояли рядом, руки в карманах пальто, и смотрел вниз, на тёмную воду, где уже не было никакого огонька.
Лена грела пальцы в карманах и думала, говорить или нет. Решила сказать, но не всё.
— Кирилл. Я в старых актах кое-что нашла. По перевозкам, за позапрошлый год.
Он повернулся к ней.
— Что нашла?
— Пока не скажу. Перепроверю на свежую голову и покажу. В пятницу. И тебе, и Леониду Аркадьевичу разом. — Она помолчала. — Хочу прийти с доказательствами, а не с догадками. Один раз уже обожглась с тем мартовским актом, полгода его поднимали.
— Серьёзное?
— Думаю, да. Очень.
Кирилл смотрел на неё долго, и в лице у него что-то менялось, медленно, как меняется у человека, который складывает в голове два и два и не радуется тому, что выходит.
— Хорошо, — сказал он. — В пятницу так в пятницу. Только, Лен. — Он отвёл взгляд на реку, договорил не сразу. — Ты с этим вперёд меня никому не показывай. Сначала мне. Договорились?
— Договорились.
— Я серьёзно.
— Я поняла. Сначала тебе.
Он кивнул и не стал объяснять, к чему это. А она не стала спрашивать. С реки потянуло сильнее, и Лена поёжилась, и Кирилл это заметил, но шарф у неё уже был, и он просто встал так, чтоб заслонить её от ветра плечом.
Сам он не понимал, зачем сорвался сюда через весь город, бросив переговоры, которые тянулись два дня и которые без него теперь встанут. Дел было выше головы. Телефон в кармане молчал не случайно, выключенный с обеда, и за это с него ещё спросят и отец, и партнёры. А он стоял на холодной набережной, рядом с девчонкой из садика, и ему было спокойно, как давно не бывало.
Что-то в последние недели у него не сходилось. Цифры в отчётах ложились ровно, подписи стояли где положено, Руслан Аркадьевич докладывал гладко и смотрел в глаза, и эта гладкость Кириллу не нравилась. Объяснить он это не мог. Отец сказал бы: где слишком чисто подметено, там и сор под ковёр. Кирилл привык верить не бумаге, а тому, что чует нутром, и сейчас он чуял одно: Лена с её актами лезет туда, куда лезть опасно. Кому-то это сильно не понравится. Кому, он пока не знал.
Он отогнал мысль. Не сегодня. Сегодня мать у неё в больнице, и сама она серая от усталости, и шарф сидит на ней криво.
— Замёрзла, — сказал он. — Поехали, отвезу.
Они двинулись назад к машине. И тут от ресторана, что светил тёплыми окнами шагах в десяти, по дорожке навстречу пошла женщина в длинном пальто, под руку со спутницей. Каблуки стучали по плитке ровно, неторопливо.
Кирилл остановился первым.
— Мама.
Маргарита Аркадьевна подошла под фонарь и оглядела обоих: сына, Лену, серый шарф у Лены на шее, стакан, забытый на парапете за их спинами. Спутница её отступила к перилам и сделала вид, что разглядывает реку.
— Кирюша. — Маргарита улыбнулась сыну. — Какая встреча. А я и не знала, что ты сегодня в городе. Телефон у тебя весь день не отвечает, я уж себе напридумывала.
— Дела были, — сказал Кирилл.
— Вижу, какие дела. — Она перевела взгляд на Лену, и улыбка осталась на месте, ровная и вежливая. — Елена. Добрый вечер. Вы, кажется, далеко от дома. Канавино ведь в той стороне, за рекой?
— Добрый вечер, Маргарита Аркадьевна. У меня мама тут, в больнице, на Бекетова. Кирилл Леонидович подвёз.
— Ах, мама в больнице. — Маргарита качнула головой, и в голос её прибавилось того тепла, от которого делается холоднее. — Сердце, наверное? В таком возрасте у всех сердце. Вы передавайте маме, что я желаю ей поскорее поправиться. И поезжайте к ней, голубушка, а то стоите на ветру, простудитесь. Кирилл вас, конечно, подвезёт. Хотя. — Она чуть повернулась к сыну. — Кирюша, ты ведь отцу обещал заехать сегодня вечером. Он ждёт. Неудобно человека подводить.
— Я помню, мам.
— Вот и славно. — Маргарита снова улыбнулась Лене, коротко, как ставят точку в конце фразы. — Не буду вам мешать. Елена, маме поклон.
Она кивнула спутнице, и обе пошли дальше, к машине, что ждала их у спуска с включёнными габаритами. Каблуки застучали по плитке, удаляясь, и стихли.
Кирилл стоял и смотрел матери вслед. Желваки у него ходили под кожей.
— Поехали, — сказал он, не оборачиваясь к Лене. — Поздно уже. Отвезу домой.
Лена потянула концы серого шарфа потуже к горлу. Стакан с остывшим кофе так и остался стоять на парапете, под фонарём, забытый ими обоими.
Машина Маргариты Аркадьевны тронулась от спуска мягко, без спешки. За тёмным стеклом, которого Лене было не видать, Маргарита уже поднесла телефон к уху. В трубке пошли долгие гудки. На третьем там сняли.
— Это я, — сказала она тихо и ровно. — Я их только что видела вместе. На набережной, вдвоём. Хватит тянуть. Делайте, что собирались, и поскорее.
Следующая глава: