Глава 15
В пятницу, в начале девятого, из кардиологии позвонили и сказали, что стент пока не нужен: чистить сосуды рано, сердце держится на таблетках, можно забирать мать к обеду. Лена стояла посреди кухни с телефоном у уха и слушала, а когда положила трубку, увидела, что отец смотрит на неё от плиты и не дышит.
— Не нужен стент, — сказала она. — Полежит до обеда и домой.
Николай Тимофеевич ничего не ответил. Повернулся к сковороде, на которой жарил яичницу на двоих, и долго возил по ней лопаткой, хотя возить там было уже нечего.
Он вернулся из рейса в третьем часу ночи. Лена слышала сквозь сон, как он тихо, чтоб не будить, разувался в прихожей, потом долго стоял на тёмной кухне и пил воду прямо из носика чайника. С утра под глазами у него лежали тёмные круги. Но он сел напротив, ел и спрашивал: про врачей, про анализы, в какой палате лежит мать и далеко ли там до окна, и хорошо ли кормят.
— Я её к обеду заберу, — сказала Лена. — С работы отпрошусь на часок, заскочу и привезу.
— Я сам, — сказал отец.
— Ты с ночи за рулём. Спи давай.
Он не стал спорить, только хмыкнул в кружку. Спорить в их доме умели тихо: один говорил «я сам», другой говорил «спи», и каждый делал по-своему, и оба знали об этом заранее.
Перед уходом Лена достала из сумки папку и в третий раз пробежала глазами свою табличку. Двойные оплаты по «Транзиту»: март и апрель, год за годом, одни и те же рейсы, одни и те же суммы, под копирку. Цифры держались. Она не ошиблась.
«Сегодня покажу Кириллу, — решила она. — Как обещала, сперва ему. А он уже как знает».
Серый шарф висел в прихожей на крючке, рядом с её курткой. Она намотала его не думая, по привычке, будто он тут сто лет провисел, а не вторую неделю пролежал у неё в кармане. От шарфа едва слышно пахло чужим домом и одеколоном, которого она не знала.
«Меридиан» в пятницу с утра гудел как обычно. Фуры разворачивались на площадке, диспетчерская сидела в трубках, склад принимал ночную партию, и кто-то у ворот матерился на водителя, который встал не туда. Лена поднялась к себе. Не успела снять куртку, как в дверях кабинета встала Лада.
— Лен! Ну как мама? — Лада прижала к груди ежедневник и смотрела так, будто ждала этого вопроса всю ночь. — Я прямо изводилась, веришь? Весь вечер про вас думала.
— Спасибо, Лад. Без стента обошлось. Заберу её к обеду.
— Ой, я так рада. — Лада выдохнула, и выдох вышел тёплый, искренний, без единой фальшивой нотки. — Сердце это знаешь как страшно. У меня тётя… ну, я тебе рассказывала. Слушай, а ты прямо в обед поедешь? Во сколько примерно? Я скажу, чтоб тебя не дёргали, прикрою.
— Часов в двенадцать, наверное.
— В двенадцать так в двенадцать. — Лада черкнула что-то в ежедневнике мелким аккуратным почерком, и точку в конце поставила с нажимом. — А Кирилл Леонидович знает, что у тебя с мамой? Он сегодня вообще будет? А то с утра его машины на стоянке нет.
— Не знаю, — сказала Лена и отвернулась к вешалке, чтоб Лада не видела лица.
Лада увидела всё, что нужно. И как Лена отвернулась, и как замялась на имени Кирилла, и серый мужской шарф у неё на шее, тот самый, что Кирилл носил всю осень не снимая. Лада отметила это про себя, как отмечают чужую двойку в собственном дневнике: спокойно, аккуратно и впрок.
— Ну ладно, не буду мешать, работай. — Она улыбнулась от двери, и улыбка у неё была хорошая, добрая. — Поедешь в обед, свистни, я подменю на телефоне.
Дверь закрылась. Лена постояла, послушала, как в приёмной снова застучали по клавишам, и села за стол. Перед глазами ещё стояло Ладино лицо, доброе и тёплое, и Лена в который раз подумала, что зря всё-таки люди говорят про дочек богатых отцов: вот же, девчонка, а душевная, чужую беду близко к сердцу принимает.
До одиннадцати она работала спокойно. Сверяла остатки по «Транзиту», подбивала последние строчки, и работа эта была ей в радость, как всякая работа, у которой виден конец. К полудню она хотела закрыть последний квартал, забрать мать, а вечером поймать Кирилла и выложить ему всё разом.
Без четверти двенадцать, когда Лена уже доставала из шкафа куртку ехать за матерью, в кабинет, не постучав, вошла Галина Петровна.
Главбух. Пятьдесят восемь лет, тридцать из них при чужих деньгах, и нюх на цифру, который не пропьёшь и на пенсию не спишешь. В руках она держала распечатку, банковскую выписку за неделю, и держала её так, как держат то, что жжёт пальцы.
— Лен. Ты в четверг тут была?
— Нет. В четверг у меня отгул был, я маму в больницу возила. А что?
Галина Петровна положила выписку на стол и ткнула жёлтым от табака пальцем в строчку. Крупный платёж. «Транзит-НН». Сумма с шестью нулями. Дата четверговая. И подпись: Самойлова Е. Н. Время: двенадцать ноль три.
— Это что? — спросила Галина Петровна. — Объясни мне, старой дуре.
Лена смотрела на строчку и не понимала. В четверг в двенадцать ноль три она сидела на жёстком стуле в коридоре кардиологии на Бекетова и держала на коленях материну сумочку с валидолом и паспортом. К компьютеру она в тот день и близко не подходила, ни к одной клавише не притронулась. А подпись стояла её.
— Я этого не проводила, — сказала Лена. — Галина Петровна, меня в четверг тут не было. Я вам говорю: я весь день с матерью, с восьми утра, на Бекетова.
— Подпись твоя.
— Я вижу, что моя. — Лена взяла листок, поднесла к глазам, будто вблизи строчка скажет что-то ещё. — Но я её не ставила. Я по «Транзиту» вообще ничего не провожу, я его только сверяю, мне платежи не дают. Это к Руслану Аркадьевичу, у него ключ, у него права.
Галина Петровна забрала листок и поджала губы. Она и без Лены всё это понимала. Цифра у неё в руках не сходилась с живым человеком, и это ей не нравилось так, что внутри начинало мелко зудеть.
— Так. — Она сложила выписку вчетверо. — Пойдём-ка вместе к Руслану Аркадьевичу. Чтоб без испорченного телефона, чтоб я при тебе спросила, а ты при мне послушала.
Кабинет финдиректора был в конце коридора, за тяжёлой дверью с табличкой. Руслан Аркадьевич сидел за столом, гладкий, в свежей сорочке, и что-то писал дорогой ручкой. Когда Галина Петровна положила перед ним выписку и ткнула в ту же строчку, он не вздрогнул. Он эту строчку ждал не первый день. По ночам он просыпался в три и думал именно про неё, лежал до рассвета и считал не деньги, а годы.
— Что это за платёж? — спросила Галина Петровна. — Четверг, «Транзит», шесть нулей, подпись Самойловой. А Самойловой в четверг на работе не было, у неё мать в больнице. Как она его подписала, по телефону, что ли?
Руслан Аркадьевич взял листок, посмотрел на него поверх очков, кивнул, как кивают знакомому и давно решённому.
— Это техническая дата, Галина Петровна. — Голос у него был ровный, спокойный, услужливый. — Документ готовили заранее. Система ставит день, когда деньги ушли со счёта, а не день, когда визу поставили. Завизировали в среду, провёлся в четверг. Бывает сплошь и рядом, вы же нашу систему знаете.
— Я нашу систему тридцать лет знаю, — сказала Галина Петровна. — Она дату подписи рисует, а не дату дождичка в четверг. Подпись стоит четверговая. Двенадцать ноль три.
— Значит, и подписали в четверг, до больницы или после. — Он отложил листок и улыбнулся, и улыбка вышла гладкая, как и он сам. — Галина Петровна, дорогая, ну что вы накручиваете на ровном месте. У нас сотни расчётов с перевозчиками, в каждом по три даты, я в них сам путаюсь. Хотите, я подниму первичку и принесу вам всё, как на блюдечке? К понедельнику. У меня квартал горит, голова кругом, а вы тут с одной строчкой ко мне, как с обыском.
— Подними, — сказала Галина Петровна, не двигаясь с места. — К понедельнику. Я приду и посмотрю.
— Подниму, подниму. — Он уже снова смотрел в свои бумаги, всем видом показывая, что разговор окончен. — Идите, голубушка, не берите дурного в голову. И Самойлову не пугайте, ей и без вас сейчас тяжело, мать в больнице.
Галина Петровна постояла секунду, развернулась и пошла к двери. Лена за ней. Уже у порога Руслан Аркадьевич окликнул:
— Елена.
Она обернулась. Он смотрел на неё поверх очков, и в глазах его не было ничего, кроме отеческой заботы.
— Поезжайте за мамой. Бог с ними, с платежами, разберёмся. Здоровье дороже всяких цифр.
В коридоре Галина Петровна остановилась у окна, выудила из кармана халата мятную таблетку, кинула в рот. Платёж не шёл у неё из головы. Тридцать лет цифры её не обманывали, а тут обманывали, и где-то в этом обмане сидела заноза, которую главбух пока не нащупала, но уже чувствовала кожей.
— Лен, — сказала она тихо, глядя в окно. — Ты вот что мне скажи. В четверг где была, во сколько и кто видел? По часам можешь?
— Могу. — Лена не понимала, к чему это, но ответила. — С восьми у регистратуры на Бекетова. Талон давали, на восемь сорок. Дальше весь день там: маму оформляла, в гардероб ходила, в лабораторию, пробирки на третий этаж носила. Меня там полбольницы видело. Гардеробщица, медсёстры, тётка из приёмного окошка. И сосед по очереди, дед глухой, всё про справку допытывался.
— Талон сохранила?
— Дома где-то. И номерок гардеробный до сих пор в кармане куртки таскаю.
— Номерок не выбрасывай, — сказала Галина Петровна и повернулась к ней. — И талон найди, и в стол убери. И вообще, доча, всё, что с того четверга осталось, любую бумажку, любой чек из аптеки, что угодно со временем и числом, сложи в один конверт и держи дома. Не на работе. Дома.
— Зачем?
Главбух помолчала. Пожевала таблетку, посмотрела вниз, на разворотную площадку, где длинная фура сцеплялась с тягачом, пятясь по сигналу рабочего.
— На всякий случай, — сказала она наконец. — Я тебе, Лен, прямо не скажу, чтоб не каркать и зря не пугать. Но нюх у меня за тридцать лет ни разу не подвёл. И сейчас он мне говорит, что эта твоя подпись в четверг, которую ты не ставила, тебе ещё боком выйдет. А кто её поставил и зачем, я пока думаю. Поезжай за мамой. Но конверт собери сегодня же.
Лена кивнула. Заноза, что сидела в Галине Петровне, перебралась теперь и в неё: маленькая, неясная, и не давала радоваться тому, что мать без стента и едет домой. По дороге к шкафу она заглянула в нижний ящик стола, где под ключом лежала папка с табличкой, проверила, на месте ли, и заперла снова. Ключик сунула в кошелёк, к деньгам, поглубже.
«Вечером всё Кириллу, — подумала она, натягивая куртку. — И табличку, и про этот четверг. Пусть смотрит. Он в людях разбирается лучше меня».
В половине первого она была уже на Бекетова. Мать ждала её в коридоре, одетая, с пакетом тапок в руке, маленькая и какая-то виноватая, как все, кого выписывают.
— Чего так долго-то, — сказала Тамара Ивановна вместо «здравствуй». — Я тут с восьми сижу как засватанная. Думала, забыли про меня.
— Не забыли, мам. На работе придержали. Пойдём.
Они спустились, вышли во двор. Тамара Ивановна шла осторожно, держась за Ленин локоть, и всё косилась на дочь сбоку.
— Бледная ты, — сказала она. — Случилось чего на работе?
— Ничего. Цифры не сошлись, бывает. Сойдутся.
Мать поверила, потому что хотела поверить, и больше не спрашивала. Уже в машине, пристёгиваясь, она вдруг тронула серый шарф у Лены на шее, потёрла кончик пальцами, узнала на ощупь хорошую, не их, шерсть.
— Новый? — спросила она будто между прочим.
— Чужой, — сказала Лена. — Отдать надо.
Тамара Ивановна больше ничего не сказала. Отвернулась к окну и за всю дорогу до Канавино обронила только, что соседка по палате, та, что из их района, обещала зайти, и что надо бы прибраться, а то срам. Но шарф она запомнила. Матери такое запоминают молча и носят в себе годами.
Лена завезла мать домой, сдала отцу, наказала не вставать к плите и обещала вернуться пораньше. К двум она была снова на «Меридиане».
Кирилла не было. Машины его на стоянке так и не появилось. Лена набрала ему, послушала длинные гудки, отбой. Набрала ещё раз. То же самое. Написала коротко: «Нужно увидеться. Важно». Сообщение ушло, легло в телефон одной серой галочкой, и второй, прочитанной, рядом так и не встало.
«В разъездах, — подумала она. — Ну ничего. Завтра суббота, в понедельник поймаю и всё выложу. Никуда оно не денется за выходные».
Это «никуда не денется» она потом будет вспоминать долго.
А в приёмной, за белым столом, Лада всё это утро смотрела и слушала через приоткрытую дверь. Как главбух с Леной ходили по коридору к Руслану Аркадьевичу. Как вернулись хмурые и шептались у окна. Как Лена потом полезла в нижний ящик и спрятала ключик поглубже в кошелёк. Лада дождалась, пока Лена уедет за матерью, осмотрела пустой коридор, сняла трубку и набрала. Не Руслана. Выше.
— Это я, — сказала она тихо. — Тут заминка вышла. Галина Петровна носом завертела, к Руслану Аркадьевичу с выпиской ходила, по четверговому платежу. Он отбился пока, но она не отстанет, я её знаю, въедливая старуха. И ещё. Самойлова в старых актах что-то нарыла, в нижнем ящике под ключом держит, ключ в кошелёк перепрятала. — Лада понизила голос и снова покосилась в коридор. — И последнее. Она с Кириллом Леонидовичем. Точно вам говорю. Сегодня в его шарфе на работу пришла, я узнала, он этот шарф всю осень носил.
На том конце долго молчали. Потом сказали несколько слов, коротко. Лада слушала, кивала, будто её видели, и под конец улыбнулась.
— Поняла, — сказала она. — Сделаю.
Положила трубку и снова сделалась тёплой и сладкой, как всегда. Подвинула к себе ежедневник, нашла строчку, где утром записала Ленин обед на двенадцать, и подчеркнула её дважды. Расписание Самойловой Лада теперь знала лучше, чем своё: когда приходит, когда уходит, когда мать возит к врачам, в каком ящике что прячет. Из таких мелочей вяжется хорошая ловушка, ниточка к ниточке, чтоб комар носа не подточил.
В кабинете финдиректора Руслан Аркадьевич сидел над той же выпиской и смотрел на строчку, которую только что объяснил Галине Петровне технической датой. Объяснил гладко. Старуха ушла. Но он видел по её спине в дверях, что не поверила.
К понедельнику он не поднимет никакой первички, потому что первички нет и быть не может. Есть дубликат ключа в верхнем ящике, лёгкий, пластмассовый, ничего не весящий на ладони. И есть эта строчка, в которой человек подписал документ ровно в ту минуту, когда сидел в сорока минутах езды у материной палаты и не касался ни одной клавиши.
Раньше всё было чисто. Деньги уходили тихо, годами, по три даты на расчёт, и никто их не считал, потому что считать было некому и незачем. А теперь к старой чистой схеме привязали живого человека. И у живого человека, как назло, нашлись гардеробный номерок, талон на восемь сорок, полбольницы свидетелей и дотошная баба с мятной таблеткой за щекой, которая нюхом чует то, чего глазами пока не видит.
Телефон на столе зажёгся. Маргарита Аркадьевна.
— Слышала уже, — сказала она вместо приветствия. — И про четверг, и про главбуха, и про шарф. Лада всё доложила. — Голос у неё был ровный и холодный, тот, каким она бывала недовольна. — Я вам что говорила, Руслан Аркадьевич? Спешка портит дело, но и тянуть теперь нельзя ни дня. Девочка лезет в старые акты. А старые акты, голубчик, это уже по вашу душу, не по её. Это вы там наследили, не она.
— Рано торопиться, — сказал Руслан Аркадьевич, понизив голос, хотя в кабинете он был один. — Сыро ещё. Если запустить аудит сейчас, по горячему, эта Галина первая и докопается, откуда у платежа ноги растут.
— Если тянуть, рванёт у вас под ногами само, без аудита, — оборвала Маргарита Аркадьевна. — Запускайте «по сигналу», пока есть сигнал. Аудит найдёт недостачу у Самойловой, бумаги все на неё, заявление готовьте параллельно. Сделаем быстро и разом, не дадим никому опомниться. А с главбухом я отдельно подумаю, отправим в отпуск, что ли, по состоянию здоровья.
— Маргарита Аркадьевна…
— Думайте, что для вас хуже, — сказала она. — Девочка на скамье или вы.
И положила трубку.
Руслан Аркадьевич остался сидеть с телефоном в руке. За окном фура наконец сцепилась с тягачом и поползла к воротам, тяжело, медленно. Он смотрел ей вслед и понимал, что обратной дороги нет уже давно, что увяз он по горло ещё в тот день на парковке у торгового центра, когда взял с соседнего сиденья лёгкий пакет. И ещё он понимал теперь одну вещь, ясно, как никогда: в таких делах человека губит не то большое, что он сто раз обдумал, а та мелочь, которую он отмахнул и счёл пустяком.
Гардеробный номерок. Талон на восемь сорок. И старуха с мятной таблеткой за щекой.
Следующая глава: