Глава 1
Лена узнала его раньше, чем вспомнила имя.
Он сидел у окна и держал чашку двумя ладонями, как держат не кофе, а тепло. По Большой Покровской шёл дождь, мелкий и упрямый, бронзовый фотограф у входа блестел мокрым плечом. Лена забежала в кафе переждать, стряхнула с рукава капли и встала к стойке. И увидела его.
Лицо было чужое и знакомое сразу. Взрослый мужчина, тёмный пиджак без галстука, короткая стрижка, на висках чуть седины, хотя по виду ему столько же, сколько ей. А глаза она знала. Светло-серые, чуть прищуренные, будто человек всё время смотрит на солнце.
«Не может быть», подумала Лена и отвернулась к стойке, как школьница.
— Капучино, пожалуйста. Средний.
Голос был ровный. За спиной звякнула ложка о блюдце, отодвинулся стул. Лена следила, как бариста стучит холдером о край, выбивая старую гущу, и держала в голове только одно: лишь бы это был не он. Потому что если он, то надо что-то говорить, а она не знала что.
— Самойлова?
Она обернулась. Он стоял в шаге, с той же чашкой в руке, и смотрел так, словно сверял её лицо с каким-то старым снимком и снимок сходился.
— Лена Самойлова. Группа «Ромашка», вторая дверь от лестницы.
Вот теперь она вспомнила его имя.
— Кирилл, — сказала она. — Стрельцов.
— Стрельцов, — подтвердил он и улыбнулся одной стороной рта. — Двадцать с лишним лет. А я тебя по затылку узнал. У тебя коса была, ты её всё время на плечо перекидывала. Так и сейчас рукой потянулась, хотя косы нет.
Лена поймала свою же ладонь у плеча и опустила. Коса осталась где-то в первом классе, остригли перед линейкой. А рука помнила.
— Садись, — Кирилл кивнул на свободный стул у окна. — Кофе сейчас принесут, я скажу, чтобы за мой стол.
— Я переждать зашла, — начала она.
— Дождь до вечера. Радио утром обещало. Садись, Самойлова, не каждый день из «Ромашки» кто-то выныривает.
Она села. Сняла мокрое пальто, повесила на спинку. Пальто было одно, недорогое, серое, и она почему-то отметила это первой, как отметила бы чужую двойку в своём дневнике. На столе у Кирилла лежал телефон в простом чёрном чехле и ключи с тяжёлым брелоком, на котором она не разобрала значок и не стала вглядываться. Часы на запястье он не прятал и не выставлял, просто носил.
За окном по мокрой плитке Покровской шли люди под зонтами, у бронзовой «Весёлой козы» кто-то фотографировался, накрыв и себя, и козу одним капюшоном. Город жил своим обычным дождливым днём.
— Ну рассказывай, — сказал Кирилл. — Только не всю жизнь сразу, а то мы тут до закрытия останемся.
— Тогда и ты не всю.
— Договорились.
Принесли её капучино. Бариста поставил чашку, забрал у Кирилла пустую. Лена грела ладони о горячий кофе, как он минуту назад, и заметила это за собой, и ей стало смешно, но она не сказала.
— Где ты сейчас? — спросил он.
— В «Поволжском торговом». Экономистом. Третий год.
— Это который на Сормовском повороте?
— Он самый.
— И как?
Лена пожала плечами. Хороший вопрос, на который у неё было два ответа, и оба правдивые.
— Платят вовремя. Коллектив нормальный. — Она помолчала, отпила. — Я институт с красным дипломом закончила, думала, буду строить модели, считать большие проекты. А считаю табель и сверяю накладные. Но это работа, на ней не капризничают.
Сказала и сама услышала, как ровно прозвучало. Слишком ровно для человека, которому всё нравится.
— А ты? — Лена поставила чашку. — Только давай тоже коротко. Ты же сам сказал.
— Я в отцовской фирме.
— А отец чем занимается?
— Логистика. Грузоперевозки, склад, межгород. «Меридиан», может, слышала, фуры с зелёной полосой по М-7 ходят.
Лена слышала. Эти фуры стояли у них на разгрузке через день, и зелёную полосу на белом борту она видела из окна своего отдела чаще, чем хотела бы. А ещё она знала, что её отец возил такие же фуры всю жизнь, только чужие и без своей полосы.
— Слышала, — сказала она. — У нас ваши машины под разгрузкой стоят.
— Тесен Нижний.
— Тесен.
Дождь за окном припустил сильнее, забарабанил по карнизу, и в кафе зашли двое мокрых студентов, шумно складывая зонты. Кирилл проводил их взглядом и снова повернулся к ней.
— А помнишь секретик? — спросил он вдруг.
Лена замерла с чашкой у губ.
Помнила. Под забором садика, у третьей секции, где сетка отходила от столба, они вдвоём выкопали ямку столовой ложкой, которую она утащила из дома. Положили туда фольгу от шоколадной медальки, лепестки мать-и-мачехи и синюю бусину, которую Кирилл оторвал от маминых старых бус и за которую ему потом влетело. Накрыли всё это осколком толстого зелёного стекла от бутылки, присыпали землёй. И никому не сказали. Это был их секрет на двоих, и больше ничей.
— У третьей секции, — сказала она. — Где сетка отходила.
— Ты помнишь.
— Я ложку домой так и не вернула. Мама её потом на даче нашла, в банке с гвоздями. До сих пор не знает, как ложка попала в гвозди.
Кирилл засмеялся, тихо и совсем не по-деловому, и на секунду стал тем мальчишкой, который рыл землю и сопел от усердия.
— А я бусину так и не нашёл потом, — сказал он. — В школу пошёл, осенью прибежал на старое место, а там уже асфальт положили. Площадку расширяли. Я долго на этот асфальт смотрел.
— Под ним, наверное, до сих пор лежит.
— Наверное.
Они помолчали. За окном по стеклу ползли две капли, догнали друг друга и пошли вниз одной дорожкой. Лена смотрела на них, чтобы не смотреть на Кирилла, потому что смотреть на него было легче, чем следовало, а это её саму удивляло.
— А потом нас развело, — сказал он. — Тебя в какую школу отдали?
— В двадцать шестую, в Канавино. Я там и выросла. И сейчас там же, у родителей рядом.
— А меня в гимназию, через весь город возили. — Кирилл повертел чашку на блюдце. — Отец как раз тогда поднялся. Девяностые, начинал с одной «Газели», возил всё подряд, спал в кабине. А к моему первому классу уже было три машины и бокс на Московском. Мать сказала: ребёнок должен учиться с приличными детьми. Меня и увезли учиться с приличными.
— Понятно, — сказала она только.
— Ничего тебе не понятно, — Кирилл усмехнулся беззлобно. — Да и мне тогда было не понятно. Сидишь в новой форме, а в голове секретик под стеклом. Детям ведь всё равно, чей папа на чём ездит. Это потом объясняют.
Лена кивнула. Ей объяснять не пришлось: в её дворе все папы ездили на одном и том же, кто на автобусе, кто на своих двоих, а отец на чужой фуре. Объяснять было нечего.
Капучино остыл до того состояния, когда пить уже невкусно, а не пить жалко. Лена допила. На улице дождь и не думал кончаться, наоборот, по Покровской уже бежали ручьи вдоль бордюра, и прохожие жались под козырьки.
— Слушай, — Кирилл подался вперёд, локти на стол, и в голосе у него появилось что-то новое, рабочее. — Я тебе сейчас одну вещь скажу, а ты не отвечай сразу. Подумай.
— Какую вещь?
— «Меридиан» теперь мой. Отец полтора года назад отошёл, оставил за собой общий контроль, а дела передал мне. И я сейчас всё собираю заново. Людей в том числе.
Лена молчала. Чашка стояла пустая, а руки она убрала на колени.
— Мне свои люди нужны, — сказал Кирилл. — На местах. Знаешь, в чём беда большой конторы? В ней полно людей, которые много всего умеют, и мало тех, кому можно верить. А мне в финансах нужен человек, который соображает хорошо и которому я могу доверять. Редко бывает что это один и тот же человек.
— Кирилл, мы двадцать лет не виделись. Ты обо мне ничего не знаешь.
— Я знаю, что ты ложку из дома утащила ради секретика и переживала из-за неё больше, чем из-за самого секретика. И что ты сейчас сидишь на табеле с красным дипломом и говоришь «это работа, на ней не капризничают». — Он чуть улыбнулся. — Этого мне для начала хватает. Дальше посмотрим на деле.
Лена смотрела на него и не знала, что чувствует. Где-то внутри поднималось одно слово, и слово это было «нет», привычное, удобное, безопасное. С ним она прожила тридцать лет, и оно ни разу её не подвело. А рядом с «нет» стояло что-то ещё, что она не знала как назвать.
— Я подумаю, — сказала она.
— Я и не прошу решать сейчас. — Кирилл достал из кармана пиджака визитку, положил на стол, подвинул к ней одним пальцем. Простая, белая, без позолоты, имя, фамилия, телефон. — Приезжай на следующей неделе, просто поговорим. Адрес на обороте. Верхневолжская набережная, найдёшь.
Лена взяла визитку. Перевернула.
Адрес она знала. Верхневолжская набережная это была другая часть города, верхняя, на откосах, откуда Волга видна вся, до самой Стрелки, где Ока сходится с большой водой. Туда, к этим окнам с видом на реку, её отец возил чужие холодильники и чужую мебель и никогда не оставался. Между Канавино, где она выросла, и этими окнами было десять минут на машине и целая жизнь пешком.
— Найду, — сказала Лена.
Дождь за окном вдруг стал тише, как будто кто-то прикрутил кран. По Покровской ещё текло, но небо над крышами посветлело, и бронзовая коза заблестела уже не дождём, а яркими солнечными бликами.
— Кончился дождь, — сказал Кирилл, глядя в окно. — Ошиблось радио.
Он встал, взял со стола ключи и телефон. Лена тоже поднялась, потянулась за пальто, и он, не думая, придержал ей рукав, как держат рукав знакомому человеку, а не той, кого двадцать лет не видел.
— Рад был увидеть тебя, Самойлова, — сказал Кирилл уже у дверей. — Очень.
— И я.
Он вышел первым, поднял воротник, шагнул в мокрый блеск Покровской и сразу растворился в людях. А Лена осталась стоять в дверях кафе, с визиткой в руке и предстоящим вечером впереди.
Она вышла на улицу. Под ногами хлюпала вода, у входа бронзовый фотограф всё так же целился невидимым объективом в пустоту. Лена опустила визитку в карман пальто, к мелочи и проездному, и пошла к остановке.
И только на остановке, под капающим козырьком, среди чужих мокрых плеч, она вытащила визитку снова и прочла адрес ещё раз. Верхневолжская набережная. Тот самый высокий берег, на который её отец всю жизнь только возил фуры и с которого всегда уезжал порожняком.
«Поговорим», сказал он. Просто поговорим.
Лена убрала визитку обратно в карман и крепко сжала её там пальцами, будто та могла улететь. Подошёл троллейбус, тёплый и запотевший изнутри, распахнул двери. Она шагнула внутрь, в чужое тепло и чужие разговоры, и всю дорогу до Канавино, через мост, над тёмной большой водой, не вынимала руку из кармана.
Следующая глава:
Другие интересные истории: