Глава 13
Ключ электронной подписи на имя Самойловой Е. Н. существовал теперь в двух экземплярах.
Первый лежал у Лены в сумке и она доставала его каждое утро, чтоб завизировать свои сорок бумаг. Второй лежал в ящике у Руслана Аркадьевича, такой же с виду, только новее, и им Лена не подписывала ничего и никогда. Им подписывали за неё.
Две одинаковые с виду пластмассовые штучки. Одна честная, другая нет. И никакая экспертиза, глядя на готовую подпись в системе, не сказала бы, какой из двух ключей поставил: подпись выходила одна и та же. В этом и был весь расчёт. Подпись Самойловой Е. Н. отныне был в двух разных руках, и одна из этих рук желала Самойловой Е. Н. долгой беды.
Как его сделали, Руслан Аркадьевич старался не вникать. Лада сказала только: папины люди, удостоверяющий центр, нужный человек, который за хорошие деньги выпустит дубликат сертификата и тут же про него забудет. Через неделю дубликат лёг Руслану Аркадьевичу на стол вместе с бумажкой, где было её имя, её ИНН, всё её. Он подержал ключ на ладони. Лёгкий, пластмассовый, ничего не весит. А весил он, как Руслан Аркадьевич теперь понимал, года три или семь чьей-то жизни. Одно дело прятать своё. Другое — держать в руке чужую подпись, сделанную, чтоб подставить.
Передал ему ключ человек без имени, в машине на парковке у торгового центра. Молодой, в спортивной куртке, с лицом, которое забываешь, едва отвернёшься. Он положил на соседнее сиденье пакет, в пакете коробочку, в коробочке ключ и бумаги, и сказал ровно три фразы: тут всё рабочее, проверено; подписывайте на здоровье; меня вы не видели. Взял конверт, прикинул толщину пальцем, не пересчитывая, и вышел. Руслан Аркадьевич остался сидеть с пакетом на коленях. Руки у него были холодные, хотя печка в машине жарила вовсю.
Дальше всё шло как обычно.
Те платежи по «Транзиту», которые шли вживую и чисто, Лена подписывала сама, своим ключом, по утрам, не глядя. А рядом, задним числом, вторым ключом, ложилась её же подпись туда, где её быть не должно: на старые согласования за прошлые годы, на платёжки, которые она в глаза не видела, на акты с «Транзитом» за то время, когда её и в «Меридиане»-то не было. Система этого различить не могла. Для системы подпись была подпись. Сертификат сходился, владелец сходился, и неважно, что один и тот же человек по бумагам сидел в офисе и одновременно в Канавино варил матери кашу. Документу всё равно. У него нет глаз, нет памяти и нет совести. У документа есть подпись, дата и сумма, и из этих трёх вещей человеку складывают приговор.
Потом «Транзит» стали привязывать к ней.
Этим занималась Лада, и делала это чисто, как всё, за что бралась. Под учёткой Самойловой в системе появились следы, которых там не было. Будто это Лена когда-то завела в базе банковские реквизиты «Транзита». Будто это она правила карточку перевозчика, добавляла контакты, переписывалась. Лена лазила в «Транзит» по-настоящему, честно, вторую неделю, оставляя за собой настоящие следы любопытства. Лада подмешивала к ним свои, поддельные, и одно от другого было уже не отличить. Получалась картина: новенькая не просто сверяет «Транзит». Новенькая его ведёт. Создала, кормит, прячет.
Лада оставалась для этого по вечерам, под тем предлогом, что разгребает завалы в приёмной. Гасила лишний свет, оставляла одну лампу и сидела допоздна, ловкая и спокойная, с двумя учётками на экране, своей и служебной. А то, к чему доступа у секретаря быть не могло, открывал ей правами финдиректора Руслан Аркадьевич. Она работала и иногда ловила себя на том, что ей это нравится. Не деньги, денег у неё своих хватало. Нравилось, что выходит чисто. Те взрослые дядьки за отцовским столом такое дело провернули бы грубо: наняли бы людей, надавили, сунули взятку. А она вязала кружево сама, ниточка к ниточке, и кружево выходило такое, что комар носа не подточит.
Однажды вечером ей позвонила Маргарита Аркадьевна.
— Как идёт?
— Как по нотам, — сказала Лада. — К весне будет готово. Не торопите. Тут спешка всё портит. Сделаем медленно и наверняка.
— А Виктор Палыч? — спросил как-то Руслан Аркадьевич. — Дед с Сортировки. Если до него доберутся, он же сдаст, что в глаза Самойлову не видел.
— До него не доберутся, — сказала Лада. — А доберутся — он пьющий, путается, ему хоть кого покажи, он кивнёт. Но мы подстрахуемся. Будет у Виктора Палыча в телефоне номерок, с которого ему «звонила» барышня из «Меридиана». Номерок, конечно, не Ленин. Но оформлен будет так, что ниточка от него потянется к ней, а не к нам. Папины люди умеют. Вы об этом не думайте, Руслан Аркадьевич. Вы вообще поменьше думайте.
— А подпись? — не унимался он. — Настоящая экспертиза разве не отличит её ключ от вашего дубликата?
— Сертификат один, — сказала Лада. — Удостоверяющий центр выдал два носителя на один сертификат: был сбой, перевыпустили, бумаги в порядке. Эксперт увидит подпись Самойловой и сертификат Самойловой, и всё сойдётся. Чтоб докопаться до второго ключа, надо сперва знать, что он вообще есть, и знать, где его искать. А этого не знает никто, кроме вас, меня и того человека из машины. Вы ведь не проболтаетесь?
— Не проболтаюсь.
— Вот и славно.
Он и старался поменьше думать. Получалось плохо.
По ночам он стал просыпаться в три и лежать до рассвета. Днём он улыбался Самойловой, носил ей папки, хвалил за рвение, как велела Лада, и улыбка выходила ровная, двенадцать лет тренировки даром не проходят. А ночью он лежал и считал не деньги, которые взял за три года, а годы, которые шьёт чужой девчонке. Денег выходило на квартиру с видом на реку. Годов выходило на полжизни. Жена просыпалась, спрашивала, что с ним, он говорил: отчётность, аврал, спи. Жена верила и засыпала. Она давно привыкла, что муж приносит в дом деньги и не приносит того, что у него внутри, и второе её устраивало меньше, чем первое, но об этом в их доме не говорили.
А Лена в эти дни жила своей жизнью и ни о чем не догадывалась.
Она работала, сверяла, копала прошлые годы «Транзита» и находила всё больше, и носила бы давно к Леониду Аркадьевичу, да решила сперва собрать всё до конца, чтоб не с пустыми руками, чтоб не вышло, как с тем мартовским актом, который полгода «поднимали». Она хотела принести не вопросы, а доказательства. Эта её основательность, которой выучил её мясокомбинатовский главбух, теперь работала против неё.
В среду вечером она нашла то, что искала. В актах позапрошлого года по «Транзиту» одни и те же рейсы оказались оплачены дважды: в марте и в апреле, теми же суммами, под копирку. Не описка. Из квартала в квартал, годами. Лена свела это в короткую табличку, и табличка вышла такая, с какой не стыдно идти к хозяину. Вернётся из больницы в пятницу, решила она, перепроверит на свежую голову, причешет и положит Леониду Аркадьевичу на стол. И Кириллу покажет, как обещала.
Она радовалась этой табличке, как радуются хорошо сделанной работе. Каждая строчка в ней была чистой правдой. И каждая ложилась в ту же копилку, что и поддельные следы Лады, и со стороны уже было не разобрать, кто эту копилку наполняет: тот, кто ворует, или та, кто ищет вора.
Показать бы табличку Кириллу сразу, но он опять уехал по делам, и телефон не отвечал. Лена решила подождать. Дождётся пятницы, вернётся из больницы, перепроверит на свежую голову и положит всё разом, и хозяину, и Кириллу. Так солиднее, так по-настоящему. Она убрала табличку в нижний ящик стола, заперла на ключик и поехала домой собирать мать в больницу.
Тамару Ивановну давно гоняли по врачам с сердцем, и наконец в кардиологии сказали: надо ложиться на обследование, на день, с утра, натощак, с анализами, прокапают, посмотрят сосуды, может, и стент придётся ставить, но это потом, сперва посмотреть. Назначили на четверг.
— Я с тобой поеду, — сказала Лена.
— Да что я, маленькая, — сказала Тамара Ивановна. — Сама доеду. Отец отвезёт.
— Отец в рейсе в четверг. Я возьму отгул. И не спорь.
Спорить мать не стала. Сказала только «ну как знаешь» и отвернулась к плите, и по тому, как она загремела крышками, Лена поняла, что мать рада, и что мать боялась ехать одна, и никогда бы в этом не призналась.
Вечером пришёл с рейса отец. Лена рассказала ему про четверг спокойно. Николай Тимофеевич выслушал, помолчал, повертел в руках кепку.
— Я попробую поменяться рейсом, — сказал он. — Сам отвезу.
Поменяться у него не вышло. В четверг у него стоял дальний, на Йошкар-Олу, отказаться нельзя. Он сидел на кухне и злился: на рейс, на спину, из-за которой давно не он в доме главный кормилец, на то, что мать в больницу повезёт дочь, а не муж.
— Не дело это, — сказал он. — Мужик должен сам.
— Пап, я тоже семья, — сказала Лена.
Он на это ничего не ответил. Только кивнул и пошёл собирать сумку в рейс. А ночью Лена слышала через стену, как родители тихо переговариваются, и как мать его успокаивает, хотя ехать в больницу завтра ей, а не ему. Так у них в семье было заведено: каждый боялся за другого молча и утешал другого вслух.
В среду Лена написала заявление на отгул и отнесла в приёмную. Лада сидела за своим белым столом.
— Отгул? — Лада взяла листок, пробежала глазами. — Случилось что?
— Маму в больницу кладу на обследование. Сердце.
— Ой, Лен. — Лада прижала листок к груди, и лицо у неё сделалось такое тёплое, что Лена была ей благодарна. — Это какая больница? Кардиология которая, на Бекетова?
— На Бекетова.
— Хорошая. У меня там тётя лежала, выходили. Ты не переживай, всё будет хорошо. — Лада поставила на заявлении галочку, расписалась за приём. — В четверг, значит, тебя не будет весь день. Иди, конечно, иди. Тут без тебя один день ничего не развалится.
— Спасибо, Лада. Ты хорошая.
— Да брось. — Лада улыбнулась. — Свои же люди.
Лена ушла. Лада дождалась, пока за ней закроется дверь, посмотрела на заявление ещё раз, на дату, на слово «больница», и убрала листок не в общую папку, а в свой ящик, отдельно. Потом взяла телефон и набрала Руслана Аркадьевича.
— В четверг её весь день не будет, — сказала она. — Везёт мать в больницу. На Бекетова, на обследование, с утра и до вечера. То есть в четверг она железно не в офисе. Проводите тот платёж в четверг. Чтоб прошёл, пока её нет, и никто над ним не дышал. Понятно?
Она положила трубку и осталась довольна собой. Это было красиво и просто: провести подставной платёж в день, когда Самойловой нет на месте. Меньше глаз, меньше вопросов.
И ещё одно ей понравилось. Потом, на следствии, Самойлова не сможет сказать «я в тот день этого не подписывала», потому что в тот день она вообще ничего не подписывала, её не было, а подпись стоит. Не подписывала, а подпись есть, ключ её, сертификат её. Значит, прячется. Значит, врёт. Так это будет выглядеть, думала Лада, и от этого ей становилось совсем хорошо.
Лада была молода, уверена и умна, и ей не пришло в голову одно: что человек, которого нет в офисе, не просто отсутствует. Человек где-то есть. И за этим «где-то» иногда стоят дата, время, талон и десяток свидетелей.
Об этом она не подумала. Ей было двадцать, и она ещё не знала, что в таких делах губит не то, чего не предусмотрел, а то, что счёл мелочью.
Четверг пришёл серый и холодный.
Лена с матерью встали затемно. Добрались через весь город к кардиологии на Бекетова к восьми, к открытию. У регистратуры уже стояла очередь, человек десять, сонные, с пакетами и тапочками в авоськах, и пожилой мужчина впереди всё допытывался в окошке про какую-то справку и не понимал ответа, а за ним стояли и не торопили: в больничной очереди все знают, что спешить тут некуда и торопить некого.
Тамаре Ивановне завели карту, выдали талон с номером и временем, восемь сорок, отправили в приёмное отделение. Дальше потёк длинный больничный день. Лена сдала материно пальто в гардероб, получила жестяной номерок, помогла матери переодеться в халат и тапки, отнесла вещи в палату на четверых, сбегала вниз и обратно за справкой, которую забыли дома и которую пришлось выпрашивать по телефону у участкового, отстояла очередь в лабораторию, отнесла пробирки на третий этаж, спустилась, поднялась опять. Время тут шло своё, тягучее, отмеренное очередями и окошками, и каждое окошко оставляло за ней след: роспись в журнале, время приёма, штамп, чужую усталую запись «сопровождающая — дочь».
Перед самым исследованием, уже в казённом халате и шапочке, маленькая на высокой кровати, Тамара Ивановна поймала Ленину руку.
— Ты иди, доча, чего весь день тут торчать, — сказала она. — На работе небось завал.
— Отгул у меня. Никуда не пойду, буду тут.
— Весь день?
— Весь день. Куда я денусь.
Мать сжала ей пальцы и отвернулась к стене, чтоб Лена не видела лица.
В двенадцать Тамару Ивановну увезли на каталке на исследование. Лена держала её за руку до самых дверей, за которые её не пустили, и осталась одна в коридоре, на жёстком стуле, у стены, за которой капали кому-то капельницу. Она сидела, держала в руках материну сумочку с валидолом и паспортом и смотрела в окно на голые тополя во дворе больницы. Думала о матери, о сердце, о том, что отец вернётся из рейса только к ночи и надо будет рассказать ему всё спокойно, не пугая. О работе она в этот день не думала совсем.
В начале первого ей позвонила Лада. Поохала про маму, пожелала здоровья, велела ни о чём не беспокоиться, всё на работе под присмотром. Лена растрогалась: чужой ведь человек, а позвонила, не забыла. Поговорили минуты три. Лена и не заметила, что про дела Лада не спросила ни словом, зато дважды переспросила, точно ли Лена в больнице и до скольких там пробудет.
Лена убрала телефон и снова осталась одна на жёстком стуле. Из-за стены капало, шаркали тапки, где-то по радио играла тихая забытая песня. Она думала о матери, которой всю жизнь было некогда болеть: то Лену поднять, то отца с рейсов ждать, то на двух работах тянуть в девяностые, а вот добралась болезнь и до неё, как добирается до всех, кто слишком долго держался. Думала, что теперь, с новой зарплатой, можно будет купить матери те лекарства, и кардиолога нормального, платного, и санаторий, если врачи скажут. Что вот ради этого она и сидит на том высоком берегу среди чужих, считает чужие миллионы. Чтоб у своих, у этих двоих в Канавино, под старость было полегче. Думала, и от этих мыслей на душе делалось тепло, несмотря на больницу и серый день за окном.
В кармане куртки, рядом с номерком из гардероба, лежал сложенный серый шарф, который она всё собиралась вернуть Кириллу и всё не возвращала. Лена тронула его пальцами через подкладку и вынимать не стала.
А на работе в этот час было вот что.
В двенадцать ровно, когда Лену в больнице на Бекетова отделяли от матери стеклянные двери исследования, Руслан Аркадьевич у себя в кабинете открыл систему, выбрал к проведению платёж по «Транзиту-НН», крупный, на сумму с шестью нулями, и вставил в гнездо ноутбука второй ключ, новенький.
Лада сказала ему утром: сегодня, она в больнице, мать у неё там с сердцем, до вечера не появится, проводи спокойно. Значит, Руслан Аркадьевич подписывал сейчас за человека, который в эту самую минуту сидел у дверей материной палаты. Он замер на секунду, ключ уже в гнезде. Потом сказал себе то, что говорил все эти дни: остановишься теперь — поздно, увяз по горло, обратной дороги нет. И не остановился.
Загорелся зелёный огонёк. Руслан Аркадьевич ввёл чужой пароль, который знал уже наизусть, навёл курсор и нажал «подписать».
Система подумала секунду и показала зелёную галочку: подписано. Самойлова Е. Н. Четверг, двенадцать ноль три.
В двенадцать ноль три Самойлова Е. Н. сидела на жёстком стуле в коридоре кардиологии на Бекетова, в сорока минутах езды через весь город и реку, держала на коленях материну сумочку и не касалась в этот день ни одной клавиатуры. Об этом знали гардеробщица, две медсестры, тётка из окошка, сосед за стенкой под капельницей, номерок с временем в кармане её куртки и запись в журнале приёмного отделения, заверенная штампом.
У поддельного документа, которую в эту минуту подписывали за неё, не было ни одного свидетеля. У этого серого больничного дня было и то, и другое.
Только пока об этом не знал никто из тех, кому это было важно.
Следующая глава: