Рассказ. Глава 3.
Зима пришла в деревню в конце ноября — внезапно, зло, как обиженный зверь. В одну ночь ударил мороз, сковал реку льдом, засыпал поля снегом по самую крышу, и деревня замерла, укрывшись белым саваном. Из печных труб валил густой дым, смешиваясь с седым небом, и по утрам воздух звенел от мороза, а иней на ветках берёз сверкал, как рассыпанное стекло.
Таня проснулась от того, что за окном было темно. Семь утра, а света нет — только серый, мутный рассвет, который едва пробивался сквозь снегопад.
Она лежала в своей маленькой комнате, под стареньким ватным одеялом, и смотрела на заиндевевшее окно.
На стекле, в углу, она выцарапала ногтем имя. Витька.
Она смотрела на эти буквы и чувствовала, как внутри разливается холодная, тягучая пустота, которую не могли заполнить ни работа, ни заботы, ни даже мамины пироги.
Она встала, накинула старый пуховый платок и подошла к окну.
Снег валил стеной — крупный, мокрый, он залеплял стёкла, и сквозь него едва проглядывались очертания соседних домов. Её взгляд упёрся в дом Петренко — тот самый, который Витька строил для Лены.
Теперь он стоял пустой, с заколоченными окнами, с покосившейся трубой, из которой не шёл дым. Дом был похож на огромный белый сугроб, в котором никто не жил. И Таня каждый раз, проходя мимо, чувствовала, как сердце сжимается в кулак.
Она оделась, вышла на крыльцо.
Мороз укусил за щёки, дыхание облачком пара вырвалось изо рта. Она пошла по тропинке, утопая в снегу по колени, к дому Петренко. Сама не знала, зачем
. Может быть, чтобы убедиться, что он всё ещё стоит.
Что память о Витьке не исчезла вместе с этим снегом.
Она подошла к калитке, провела рукой по замёрзшему железу. На столбе, у входа, всё ещё висела старая табличка с номером дома — выцветшая, покосившаяся.
Таня вспомнила, как Витька прибивал её в день свадьбы, как он смеялся и говорил: «Теперь это наш дом, Ленка. Наш навеки». Навеки не случилось.
В деревне уже судачили
. Таня знала это, потому что на почте, куда она заходила за газетами, бабы перешёптывались за её спиной.
Лена уехала в город к матери и не вернулась.
Дом она продала — купил его какой-то заезжий фермер из района, но пока не заселился. А сама Лена, как говорили, крутила роман с городским — то ли менеджером, то ли предпринимателем.
Говорили, он был старше, разведённый, с деньгами, и Лена теперь жила у него в трёхкомнатной квартире, ходила в шубах и не вспоминала о деревне.
Таня не хотела в это верить.
Но однажды, в начале декабря, она поехала в районный центр за продуктами и случайно увидела Лену.
Та выходила из дорогого магазина на центральной улице под руку с высоким, седоватым мужчиной в дорогом пальто. Лена смеялась — звонко, беззаботно, совсем не так, как смеялась с Витькой.
С Витькой она смеялась тепло, по-домашнему, зажмурив глаза и запрокинув голову. Здесь же её смех был другим — светским, пустым, как ёлочная игрушка.
Таня стояла за углом и смотрела, как Лена садится в чёрный автомобиль, как мужчина открывает ей дверцу, как ветер играет её распущенными волосами, которых раньше она никогда не распускала на улице.
И в душе Тани что-то надломилось. Не ревность, нет. Она не ревновала Лену — она уже давно смирилась, что Витька не её. Она горевала за Витьку. За его любовь, которую предали.
За его надежду, которая рассыпалась прахом.
В тот вечер она пришла домой и села писать письмо.
Она писала Витьке в колонию, стараясь, чтобы буквы были ровными, чтобы слова были тёплыми.
Она рассказывала о деревенских новостях, о погоде, о том, что её мама поставила новый забор, о том, что снег выпал и скоро Новый год. Она не писала о Лене. Ни слова. Только в конце добавила: «Вить, ты только держись. Я приеду на свидание, как позволят. Не пропадай».
Она запечатала письмо, опустила его в почтовый ящик, и на душе стало чуть легче, будто она передала ему часть своего тепла.
Через две недели пришёл ответ.
Короткий, сухой, на серой тюремной бумаге. Витька писал, что его переводят в другую зону, на север, что там холодно и тяжело, но он терпит. Он спрашивал о Лене. Только о ней. Ни слова о Тане, ни слова благодарности.
Только: «Тань, скажи, как она? Жива? Здорова?»
Таня смотрела на эти строки, и слёзы катились по её щекам, оставляя мокрые следы на бумаге. Он даже не заметил, как она страдает. Он видел только одну женщину.
Ту, которая предала его.
Таня всё равно написала ответ
. Она соврала. Она написала, что Лена жива, здорова, что она передаёт привет. Она не могла сказать ему правду — что Лена уже ушла к другому. Что его любимая, его родная и ненаглядная, смеётся с чужим мужчиной и не помнит его имени.
Она пожалела его. Или пожалела себя.
Она не знала.
****
Наступил Новый год
. В деревне зажгли ёлку у клуба, и дети бегали вокруг неё с флажками. Таня стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на салют.
Разноцветные огни взлетали в чёрное небо, озаряя заснеженные крыши, и на мгновение становилось светло, как днём.
Но внутри у неё была вечная ночь. Она думала о Витьке. О том, как он там, на севере, в колонии, встречает этот праздник. О том, что он, наверное, смотрит на ту же луну, что и она, но между ними — тысячи километров и семь лет разлуки.
И она решила: она будет ждать. Не ради того, чтобы он полюбил её. А ради того, чтобы он знал: на этом свете есть хоть одна душа, которая не предала его.
Которая помнит, какой он был — живой, тёплый, её Витька.
В середине января Таня собралась на свидание.
Это было нелегко — надо было ехать через два района, менять автобусы, стоять в очередях за пропусками. Но она сделала это. Она приехала в промозглое серое здание колонии, прошла через металлоискатели, сдала вещи и села за стекло.
Витька вышел через пять минут. Он похудел, осунулся, под глазами залегли глубокие тени. Он был лысым — на зоне брили, — и это делало его чужим, почти неузнаваемым
. Но глаза остались те же — тёплые, карие, с той самой искоркой, которую Таня запомнила ещё с того лета у мельницы.
— Тань, — сказал он, беря трубку. Голос его был хриплым, надломленным.
— Ты приехала. Зачем?
— Как зачем? — она улыбнулась через силу. — Я же обещала. Я всегда буду приезжать.
— Глупая ты, — он покачал головой. — Лучше бы ты жила своей жизнью. Нашла бы себе парня хорошего.
А я… я уже не человек. Я зек.
— Ты мой друг, Витька, — сказала она твёрдо, хотя на самом деле друг — это было слишком мало.
— И я не брошу тебя.
Он долго смотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на благодарность.
Но потом он опустил глаза и спросил:
— Лена… она что-нибудь передавала? Она жива?
Таня замерла.
Она так хотела сказать правду. Сказать, что Лена уже не его, что она с другим, что она забыла его, что он должен отпустить её.
Но она не могла. Она видела, как при одном упоминании имени Лены его лицо смягчается, как в глазах загорается надежда, и она поняла: если она убьёт эту надежду, она убьёт его самого.
— Она передавала привет, — солгала Таня, и голос её дрогнул. — Сказала, что молится за тебя.
Витька улыбнулся — впервые за весь разговор.
Улыбка была робкой, как у ребёнка, но она осветила его осунувшееся лицо. «Моя родная, — прошептал он. — Ненаглядная. Она помнит»
. Таня смотрела на него, и в груди у неё разрывалось сердце. Она понимала, что спасает его ложью. Но она также понимала, что правда — она убьёт его окончательно
. И она продолжала лгать. Ради него.
Свидание длилось час.
Они говорили о пустяках — о погоде, о том, что Таня купила новую кофту, о том, что соседская собака ощенилась. Витька смеялся, и Таня видела, как на несколько мгновений он становится прежним — тем самым Витькой с мельницы, который косил сено и смотрел на неё влюблёнными глазами. Но когда прозвенел звонок, он снова стал чужим. Он встал, кивнул ей, и его лицо окаменело.
— Спасибо, что приехала, — сказал он, и голос его был глухим. — Береги себя.
Он ушёл, не оглянувшись.
Таня осталась сидеть за стеклом, глядя на пустой стул, на котором только что сидел он.
Снег за окном падал всё гуще, залепляя стёкла, и в комнате становилось всё темнее. Таня вышла из колонии, подняла воротник и побрела к автобусу. Ветер пронизывал до костей, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только пустоту — огромную, бесконечную, как это белое поле, которое простиралось за горизонтом.
Домой она вернулась поздно ночью.
Мама уже спала. Таня разделась, села на кухне, налила себе чай, но так и не выпила. Она смотрела на огонёк свечи, который дрожал в стеклянном стакане, и думала о Лене.
О том, как та, такая счастливая, такая красивая, пошла по лёгкому пути — нашла нового мужчину, забыла прошлое
. А она, Таня, осталась здесь, в этой промёрзшей деревне, ждать человека, который никогда её не полюбит. Ждать семь лет. Семь долгих зим.
Она заплакала
. Тихими, горькими слезами, которые текли по её щекам и падали в остывший чай. Она плакала о своей несчастной любви, о своей глупой преданности, о том, что в этом мире есть люди, которые умеют быть счастливыми, не оглядываясь назад, и есть такие, как она, — которые живут прошлым, как ржавым гвоздём, застрявшим в сердце.
А за окном продолжал падать снег
. Он укрывал следы на дороге, заметал тропинки, скрывал пустой дом Петренко, и казалось, что весь мир превратился в белое, чистое, безмолвное пространство, где не осталось ни боли, ни измены, ни тоски. Только снег. Только тишина.
И маленькая фигурка женщины у окна, которая смотрит в ночь и шепчет имя того, кто уже никогда не будет её. Но она всё равно будет ждать. Потому что иначе — зачем жить?
****
Весна пришла в конце марта — робкая, несмелая, как девочка-подросток, которая впервые вышла в свет.
Сначала закапало с крыш, и сосульки, повисшие на карнизах, зазвенели на солнце тысячами хрустальных слезинок.
Потом побежали ручьи по дорогам, размывая грязный снег, обнажая прошлогоднюю траву — жёлтую, мёртвую, но уже начинающую зеленеть у самой земли. А потом, в один из тёплых дней, прилетели птицы — грачи, чёрные, важные, расхаживали по пашне, как хозяева, и галдели на всё поле.
Таня стояла на крыльце, подставив лицо солнцу.
Оно припекало по-весеннему — нежно, ласково, и ветер, пахнущий талой водой и прелыми листьями, шевелил её волосы. Она глубоко вздохнула и улыбнулась — впервые за долгие месяцы. Витька прислал письмо на прошлой неделе. Он писал, что его перевели в другой отряд, что там полегче, что кормят лучше и что он начал работать в столярной мастерской. Он писал, что ждёт её приезда в апреле, когда разрешат длительные свидания. Таня перечитывала это письмо по десять раз на дню, и каждый раз сердце её сжималось от смешанного чувства радости и боли. Он ждал её. Он хотел её видеть. Пусть не как женщину — как друга, как единственную ниточку, связывающую его с той жизнью, но она согласна была и на это.
Она уже начала собираться в дорогу: достала из шкафа чистое платье, купила в магазине гостинцы — пряники, сушёные яблоки, пачку чая, — и сложила всё в сумку. Ей казалось, что эти несколько дней, которые они проведут вместе в комнате для свиданий, станут её наградой за все бессонные ночи и горькие слёзы.
Но всё изменилось в один день.
Это было Вербное воскресенье.
Таня шла из церкви — маленькой, деревянной, что стояла на окраине деревни. Она несла в руках веточку вербы, пушистую, серебристую, и вдыхала запах ладана, который всё ещё держался на её одежде. День был ясным, солнечным, и птицы заливались вовсю. Она шла по главной улице и вдруг остановилась, как вкопанная.
У дома Петренко, того самого, заколоченного, пустого, стояла машина. Чёрный, блестящий автомобиль, который Таня сразу узнала. Тот самый, в который садилась Лена в декабре. Сердце её ухнуло вниз, будто она шагнула в пустоту.
Она подошла ближе, прячась за старым тополем. Из дома выходили люди. Сначала мужчина — тот самый, высокий, седоватый, в дорогом пальто. Он нёс какие-то коробки и грузил их в багажник. А за ним, придерживая дверь, вышла Лена.
Таня ахнула.
Лена изменилась: она была одета в дорогую дублёнку, на ногах — сапоги на каблуках, которые совсем не подходили для деревенской грязи. Волосы её были уложены в аккуратную причёску, на губах — яркая помада. Она выглядела городской, чужой, почти незнакомой. Но голос — звонкий, с лёгкой хрипотцой — был тем же самым.
— Всё вынесли, — сказала она, обращаясь к мужчине. — Осталась только мелочь, я завтра пришлю кого-нибудь.
— Зачем завтра? — мужчина улыбнулся, взял её за руку. — Я всё сделаю сам
. Ты только скажи, что ещё надо.
Лена засмеялась — тем самым смехом, который Таня слышала в городе, пустым и светским, и в этом смехе не было ни капли прежней Лены, той, что плакала на свадьбе от счастья и называла Витьку своим героем.
Таня сжала в руке ветку вербы до боли — так сильно, что пушистые шарики осыпались на снег, оставляя на нём серебряные пятна.
— Лена! — крикнула она, не сдержавшись.
Лена вздрогнула и обернулась.
Увидев Таню, она на мгновение замерла, но быстро взяла себя в руки. Её лицо стало непроницаемым, как стекло.
— Таня, — сказала она ровно. — Привет.
Не ожидала тебя увидеть.
— А я не ожидала тебя здесь, — ответила Таня, подходя ближе. — Ты же говорила, что уехала насовсем.
— Так и есть, — Лена кивнула на дом. — Приехала забрать последние вещи. Дом продали, ты знаешь.
Новый хозяин скоро въедет.
Мужчина стоял рядом, слегка улыбаясь. Он смотрел на Таню с любопытством, но не вмешивался
. Лена взяла его под руку и сказала:
— Это Сергей. Мой жених.
Таня почувствовала, как земля уходит из-под ног. Жених. Слово ударило её наотмашь. Она смотрела на Лену, на её холёное лицо, на блеск колец на пальцах, и внутри неё поднималась волна гнева — горького, праведного гнева.
— А Витька? — выдохнула она.
— Ты забыла про Витьку? Он там, в тюрьме, ждёт тебя, молится на твой портрет, а ты… ты выходишь замуж?!
Лена вздрогнула.
На мгновение по её лицу скользнула тень — может быть, стыда, может быть, боли. Но она быстро подавила её.
— Таня, — сказала она жёстко. — Не лезь в мою жизнь. Витька сам выбрал свою судьбу, когда поднял руку на человека.
Он убил, Таня. Убил! А я… я не хочу ждать семь лет.
Я хочу жить сейчас. Я имею на это право.
— Право?! — голос Тани дрогнул. — А как же любовь? Как же "родная, ненаглядная"? Ты клялась ему в любви, он носил тебя на руках, а ты… ты просто взяла и вычеркнула его!
Лена побледнела. Она отпустила руку Сергея и сделала шаг к Тане. В её глазах вспыхнула злость — холодная, колючая.
— Ты ничего не знаешь, Таня. Ты не знаешь, каково это — жить в деревне, где каждый пальцем на тебя показывает. "Жена убийцы" — вот как меня называли.
Я не могла выйти из дома, чтобы мне в спину не шипели.
Я потеряла работу, потому что библиотека не захотела держать "жену преступника". А Витька… Витька не подумал об этом, когда хватался за шифер. Он думал о своей гордости. О своей мужской чести. А мне оставил только позор и пустоту. И я имею право заполнить эту пустоту, как хочу.
Таня молчала. В горле стоял колючий ком.
Она смотрела на Лену и видела чужого человека — женщину, которая выбрала лёгкий путь, и в этом выборе не было ни капли прежней нежности. Лена отвернулась, достала из сумочки сигарету, нервно зажгла её и сделала затяжку.
— И Витьке ты не говори, — продолжила Лена, выпуская дым в весеннее небо. — Не говори, что видела меня, что я выхожу замуж.
Пусть он думает, что я жду. Это единственное, что держит его на плаву. Если он узнает правду… он сломается. Я не хочу, чтобы он сломался. Я ведь не зверь.
— Но ты предала его, — тихо сказала Таня. — Предала, как никто другой.
— Может быть, — Лена пожала плечами, и в этом жесте была такая бездна равнодушия, что Тане захотелось кричать.
— Но я хочу жить, Таня. Я хочу быть счастливой. И я не позволю прошлому держать меня в клетке.
Она затушила сигарету о столбик калитки, взяла Сергея за руку и пошла к машине. Таня стояла, не двигаясь, и смотрела, как автомобиль трогается с места, как он едет по разбитой весенней дороге, поднимая за собой облака грязи. Машина исчезла за поворотом, а Таня всё стояла, прижимая к груди обломанную ветку вербы.
На земле, у её ног, таял последний снег, и по ручью плыли маленькие бумажные кораблики, которые пускали дети где-то выше по улице.
Она пришла домой и долго сидела на кухне, глядя в одну точку.
Перед ней лежало письмо Витьки, которое она собиралась перечитать в сотый раз. «Таня, родная, я верю, что Лена ждёт меня. Ты не представляешь, как это помогает мне держаться. Спасибо, что ты есть». Она смотрела на эти строки, и перед глазами стояла Лена — в дорогой дублёнке, с яркой помадой, с чужим мужчиной под руку.
И Таня поняла: если она скажет Витьке правду, он погибнет. Если не скажет — она сама будет жить с этой ложью до конца его срока. А может быть, и дольше.
Она взяла ручку и начала писать ответ:
«Витька, милый. Всё хорошо. Лена передаёт привет. Она ждёт тебя, не сомневайся. Я на днях приеду к тебе. Держись. Твоя Таня».
Она написала эти слова и заплакала.
Слёзы капали на бумагу, размазывая чернила, и буквы плыли, как те самые весенние ручьи за окном. Она плакала от бессилия, от любви, от предательства, которое вынуждена скрывать.
Она знала, что спасает Витьку ценой собственной души. Но выбора не было.
А за окном вовсю шумела весна. Птицы щебетали в тополях, солнце золотило стены, и ветер доносил запах талой земли, в которой уже прорастали первые травинки. Жизнь продолжалась — яркая, сильная, бесконечная. И в ней не было места для сожалений. Только для надежды, которой Таня делилась с Витькой, даже если в её собственном сердце она давно умерла.
Она запечатала конверт, наклеила марку и вышла на улицу. У почты, на скамейке, сидели старушки и грелись на солнце. Одна из них, бабка Глаша, окликнула Таню:
— Таня, что это ты всё письма убийце отправляешь?
Поди, опять Петренке? Брось ты его, девка. У него своя баба есть. А ты красивая, молодая, найди себе хорошего парня.
Таня остановилась, обернулась и улыбнулась сквозь слёзы:
— Я уже нашла, баб Глаш. Только он меня не видит.
Она опустила письмо в ящик и пошла домой, по весенней, пахнущей сыростью дороге. А солнце садилось за деревню, окрашивая небо в розовый и золотой, и в этом закате было столько нежности, сколько Таня не чувствовала уже давно. Может быть, это был знак
. Может быть, когда-нибудь Витька откроет глаза и увидит её — не как подругу, а как женщину, которая ждала его все эти годы, которая лгала ради него, которая любила его безответно, но так сильно, что это могло бы спасти целый мир.
Но это было потом. А пока — только весна, и письмо, и бесконечное ожидание в пустом, холодном доме.
****
Май в том году выдался теплым и щедрым.
Черёмуха зацвела буйно, пушисто, и по всей деревне стоял сладкий, дурманящий запах, от которого кружилась голова. Пчёлы гудели в густых кронах, собирая белую пыльцу, и ветер с реки приносил свежесть и запах влажной зелени. На огородах уже проклюнулась первая рассада, и женщины с утра до вечера копались в грядках, разговаривая через заборы о том о сём.
Таня тоже работала в огороде — копала, полола, поливала, но руки делали своё, а мысли были далеко. На севере, за тысячи километров, в серой бетонной клетке, где её Витька отбывал свой срок.
Она ездила к нему уже четыре раза.
Каждая поездка была испытанием — пять часов на перекладных, две пересадки, и наконец — унылое здание колонии с колючей проволокой и вышками. Но она ехала, потому что знала: её ждут.
Витька в каждом письме писал, как ему важны её визиты, как они согревают его. Он писал о Лене реже, и Таня радовалась этому — может быть, он начинал отпускать её? Но однажды, в середине мая, она получила письмо, которое перевернуло всё.
«Таня, здравствуй. Пишу тебе с тяжёлым сердцем. Я написал Лене — впервые за четыре месяца.
Писал долго, подбирал слова, просил прощения, говорил, что жду. Но ответа нет. Она молчит уже три недели.
Ты не знаешь, что с ней? Может, она заболела? Может, у неё что-то случилось? Я с ума схожу, Таня. Днём работаю, ночью не сплю, всё думаю о ней. Скажи мне правду. Только правду. Витя».
Таня прочитала это письмо и почувствовала, как холод пробежал по спине. Она сидела на кухне, держа в руках серый тюремный листок, и понимала: приближается момент, когда ложь перестанет работать
. Лена не отвечала, потому что у неё началась новая жизнь. Она уже готовилась к свадьбе, которую должна была сыграть в июне. Таня знала это от общих знакомых — Лена приглашала на торжество, но Таня не пошла. Она не могла смотреть, как счастливая Лена обменивается кольцами с другим, когда Витька томится в зоне.
Таня взяла ручку и написала ответ. Она снова солгала: «Вить, не волнуйся. Лена в порядке. У неё была работа, она не могла ответить. Она очень занята, но она тебя ждёт. Пиши ей ещё.
Я передала ей твоё письмо». Она запечатала конверт и отправила. Но в душе скребли кошки.
Она знала, что это ненадолго.
Очередное свидание было назначено на пасхальную неделю. Таня приехала в колонию ранним утром, когда солнце только вставало над серыми стенами, и в воздухе стоял тот особенный, чистый весенний звон, который бывает только в мае. Птицы пели, не умолкая, и даже колючая проволока казалась менее мрачной под лучами тёплого света. Таня прошла все процедуры, и её провели в комнату для свиданий.
Витька вышел через пять минут.
Он выглядел лучше, чем в прошлый раз — плечи расправились, щёки немного округлились, на лице даже появился слабый румянец. Он был в чистой робе, и Таня заметила, что он подстригся, привёл себя в порядок. Её сердце сжалось от нежности и боли.
«Ты пришла», — сказал он, беря трубку. Голос его был тёплым, и в глазах светилась радость. Таня улыбнулась в ответ, хотя внутри всё сжималось от страха.
Они говорили о пустяках. Витька рассказывал о работе в мастерской, о том, что научился делать табуретки, что начальник хвалит его. Таня слушала, кивала, но её взгляд то и дело убегал в сторону. Витька заметил это.
— Тань, ты какая-то не такая сегодня, — сказал он настороженно. — Что-то случилось? Ты бледная. Ты не заболела?
— Нет, всё хорошо, — поспешно ответила она.
— Просто устала с дороги.
Но Витька не поверил. Он наклонился ближе к стеклу, и его глаза стали серьёзными.
— Таня, — сказал он медленно. — Я хочу спросить тебя кое о чём. И ты ответь мне честно.
Ты обещаешь?
У Тани пересохло во рту. Она почувствовала, как под ложечкой засосало — тот самый предательский холодок, который всегда появлялся перед чем-то страшным.
Она кивнула, боясь вымолвить слово.
— Я писал Лене, — начал Витька, и его голос стал глухим. — Я писал ей каждый месяц. Сначала она отвечала — коротко, но отвечала. А потом… потом она замолчала. Я написал ей уже пять писем за последние два месяца, и ни одного ответа. Я спросил у охранника, не возвращались ли письма. Он сказал, что нет. Значит, она их получает. Но она молчит, Таня. Почему? Ты ведь знаешь, что с ней?
Таня опустила глаза.
Она смотрела на свои руки, сжимающие трубку, на побелевшие костяшки пальцев, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не могла больше лгать. Не могла смотреть ему в глаза и говорить, что Лена ждёт его, когда та готовится к венчанию с другим.
— Витька… — начала она, и голос её дрогнул.
— Скажи мне правду, — перебил он, и в его голосе появилась сталь. — Только правду.
Клянусь, я выдержу. Но не могу больше жить в неизвестности.
Она ждёт? Или она… ушла?
Таня подняла глаза. В его взгляде была такая отчаянная надежда, что она поняла: она не имеет права разрушать её. Но и продолжать ложь она больше не могла.
Это убивало её изнутри.
— Она… она жива, — выдохнула Таня. — Она здорова.
Но, Витька… она не ждёт тебя.
Витька замер. Его лицо стало белым, как та бумага, на которой он писал свои письма. Он медленно опустил трубку, и Таня увидела, как его глаза наполняются такой болью, что у неё самой защемило сердце. Он снова поднял трубку, и его голос был едва слышен:
— Что значит «не ждёт»?
— Она выходит замуж, — сказала Таня, и слёзы покатились по её щекам. — В июне. За другого мужчину.
Я видела её весной, она приезжала за вещами. Она… она счастлива, Витька. Я не хотела тебе говорить, чтобы ты не сломался. Но ты сам просил правду.
Наступила долгая, тягучая тишина. Витька не двигался. Он смотрел на Таню, но сквозь неё — в пустоту, где, видимо, рушился его мир. Его лицо окаменело, и только по тому, как дрожали его пальцы, сжимающие трубку, было видно, что он жив.
— Выходит замуж, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Замуж. За другого.
А я тут… табуретки строгаю. Верю, жду, молюсь.
Он горько рассмеялся, и в этом смехе было столько отчаяния, что Таня вздрогнула.
— Ты знала, — сказал он вдруг, и его голос стал холодным. — Ты знала всё это время. И молчала.
Ты врала мне, Таня. Ты врала, что она ждёт, что она молится, что она помнит. А она… она уже с другим.
— Я хотела защитить тебя, — прошептала Таня. — Я знала, что правда убьёт тебя.
Я не могла тебе её сказать.
— А теперь я знаю, — Витька медленно встал из-за стола. — И мне от этого не легче. Мне хуже, Таня. Потому что я понял: моя жизнь — ложь. Моя любовь — ложь.
И ты… ты тоже ложь.
Он отвернулся и пошёл к двери, не оглядываясь. Таня смотрела ему в спину — широкую, ссутуленную, беззащитную — и кричала сквозь стекло:
— Витька! Витька, вернись! Я люблю тебя! Я всегда любила! Я не хотела тебя обманывать, я хотела спасти!
Но он не обернулся. Дверь за ним захлопнулась, и комната для свиданий опустела. Таня осталась одна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и плакала навзрыд, не сдерживаясь. Конвоиры смотрели на неё с сочувствием, но не вмешивались. Они привыкли к таким сценам — судьбы разбиваются здесь каждую минуту.
Таня вышла из колонии, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было розовым, и облака, как ватные комки, плыли над горизонтом. Она села на скамейку у ворот и долго смотрела вдаль, на бескрайнее поле, которое уходило за горизонт. Вдалеке, у самого леса, зеленела молодая трава, и ветер гнал по ней серебряные волны. Природа жила своей полной, беззаботной жизнью, и ей не было дела до человеческих трагедий.
«Я потеряла его, — думала Таня. — Я потеряла его, потому что хотела спасти. Потому что я солгала. Теперь он ненавидит меня, как ненавидит её. И мне уже никогда не вернуть его доверие».
Она встала и пошла к автобусной остановке.
Ветер дул в лицо, и она вдыхала полной грудью, пытаясь успокоиться. Где-то в небе пролетела стая птиц — ласточек, возвращающихся с юга. Они кружились, щебетали, строили свои гнёзда.
И Таня подумала: «А я так и не построила своего гнезда. И, наверное, уже не построю».
Домой она вернулась поздно вечером.
Мама встретила её с вопросом: «Ну что, как он?»
Таня не ответила. Она прошла в свою комнату, села на кровать и долго смотрела на фотографию, где они с Витькой стояли у мельницы — два года назад, когда всё только начиналось.
Он улыбался, держал её за руку, и она знала: тогда, в тот момент, он смотрел на неё с теплотой. С симпатией. Может быть, даже с чем-то большим.
Но теперь всё кончено.
Она взяла фотографию, поцеловала её и убрала в ящик. Потом легла и закрыла глаза. За окном шумел ветер, и где-то вдалеке лаяла собака. Таня уснула с мыслью, что завтра будет новый день. И может быть, он принесёт что-то, что заставит её сердце снова биться.
А пока — она будет ждать. Потому что она всегда умела ждать. Даже когда не было надежды.
Продолжение следует .
Глава 4