Рассказ. Глава 4.
Здесь время текло не так, как на воле.
Здесь оно было густым, вязким, как та патока, которую варили в столовой по праздникам. День цеплялся за день, неделя за неделей, и они сливались в одну бесконечную серую ленту, где не было ни начала, ни конца. Витька Петренко просыпался в шесть утра, смотрел в бетонный потолок, считал трещины — их было всё так же семнадцать, — и слышал, как где-то за стеной кашляет старик, и как в коридоре лязгают замки. Каждый день был копией предыдущего, будто кто-то сломал пластинку и поставил её на повтор.
Но внутри Витьки шла своя, невидимая глазу жизнь. Там, за рёбрами, в том месте, где раньше билось сердце, теперь зияла чёрная дыра. Дыра, которую оставила Лена. Она была с ним каждую минуту — он видел её лицо в трещинах на потолке, слышал её голос в шуме воды, чувствовал запах её волос в прогорклом воздухе столовой. Она была повсюду. И нигде одновременно.
Он больше не писал ей. После того, как Таня сказала правду, Витька замолчал. Он не мог написать ей ни слова — не потому, что не хотел, а потому, что слова застревали в горле, как рыбьи кости. Что он мог ей сказать? "Я тебя люблю"? Но она уже с другим. "Прости меня"? Но она не хотела его прощать. "Вернись ко мне"? Но она ушла навсегда. Он взял стопку исписанных листов — все те письма, которые хотел отправить, но так и не решился, — и сжёг их на прогулке, в углу, где ветер не задувал. Бумага горела быстро, и он смотрел, как пепел взлетает в серое небо, смешиваясь с дымом фабричной трубы, и думал: так сгорает и его любовь. Всё, что осталось — это чёрный, горький осадок на душе.
Он работал в столярной мастерской по двенадцать часов в день. Ему нравилось это — когда руки заняты, голова думает меньше. Он строгал доски, вытачивал ножки для табуреток, покрывал лаком столешницы. Запах свежей стружки и смолы напоминал ему о лете, о том, как он строил свой дом для Лены — их первый, общий дом. Он помнил каждую доску, которую прибивал своими руками, каждый гвоздь, который забивал с такой любовью, будто вколачивал в неё своё сердце. А теперь чужой человек будет жить в этом доме. Спать на их кровати, есть за их столом, смотреть в окно, где они с Леной встречали закаты. Эта мысль разъедала его изнутри, как кислота.
Но хуже всего были ночи. Тогда, когда мастерская закрывалась, и он возвращался в камеру, и ложился на нары, и закрывал глаза — начиналось самое страшное. Он снова видел её. Лена приходила к нему в снах — всегда разная. Иногда она была той, прежней, в белом платье, с распущенными волосами и той самой родинкой возле губ. Она улыбалась ему, тянула руки, и он чувствовал, как её тепло разливается по его телу, и просыпался с улыбкой, но улыбка тут же гасла, потому что реальность била его по лицу мокрой тряпкой. В другие ночи Лена снилась ему чужой — в дорогой дублёнке, с яркой помадой, с чужим мужчиной под руку. Она смеялась тем самым пустым смехом, и Витька просыпался в холодном поту, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как дробь барабана.
Однажды, в середине лета, когда за окном стояла жара и воздух в камере был спёртым, как в бане, к нему пришёл тюремный психолог — маленький, сутулый мужичок с вечно усталым лицом. Он сел напротив Витьки, посмотрел на него поверх очков и спросил:
— Петренко, ты как? Слышал, ты перестал есть. Что с тобой?
Витька молчал. Он сидел на нарах, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку на стене. Там, на серой штукатурке, было пятно, похожее на лицо Лены. Психолог проследил за его взглядом и вздохнул.
— Жену вспоминаешь?
— А что мне ещё вспоминать? — тихо ответил Витька. — Жизнь у меня кончилась. Остался только срок.
— Неправда, — психолог покачал головой. — У тебя есть будущее. Ты выйдешь, тебе будет всего тридцать один год. Это молодость. Ещё можно начать всё заново.
— Заново? — Витька горько усмехнулся. — Не хочу я заново. Мне нужна она. Одна. Я так её любил, что не выдержал. Все говорят: "Это не повод убивать". А я не убивал. Я защищал её честь. Её имя. А теперь её имени больше нет. Она стала чужой.
Психолог помолчал, потом тихо сказал:
— Ты должен отпустить её, Петренко. Иначе ты сгниешь здесь заживо. Твоя любовь превратилась в яд. Она убивает тебя медленнее, чем любой нож.
— Пусть убивает, — ответил Витька, и голос его был спокоен, как вода в пруду. — Мне всё равно.
Психолог ушёл, но его слова запали в душу. "Твоя любовь превратилась в яд". Витька думал об этом ночами, лёжа без сна. Он вспоминал, как они ссорились — по мелочам, из-за пустяков. Как Лена кричала, что он слишком ревнивый, что он не доверяет ей. Он вспоминал, как она плакала, когда он возвращался с работы уставший и молчаливый, и как она говорила: "Витька, ты меня не слышишь. Ты слышишь только своё сердце". Теперь он слышал только молчание. Гулкое, бесконечное молчание, в котором не было ни её смеха, ни её голоса.
Он перестал ходить на прогулки. Он перестал есть суп. Он перестал смотреть в окно. Он просто лежал на нарах, свернувшись калачиком, и ждал, когда придёт сон — единственное время, когда он мог быть с ней. Даже во сне он не говорил с ней, он просто смотрел на неё — как далёкую звезду, до которой нельзя дотянуться. И просыпался снова в пустоту.
Но однажды случилось нечто, что вывело его из оцепенения. Это было в конце июля, когда в мастерской было особенно жарко и стружки прилипали к потной коже. Он строгал доску — ровно, методично, как автомат, — и вдруг услышал, как рядом с ним работает новенький. Парень лет двадцати, кудрявый, с испуганными глазами, который попал сюда за кражу. Он что-то напевал себе под нос — песню, которую Витька узнал сразу. Это была их с Леной песня — та самая, что играла на свадьбе, когда они танцевали первый танец.
Витька остановился. Рубанок выпал из его рук и упал на пол с глухим стуком. Он повернулся к парню и спросил хрипло:
— Откуда ты знаешь эту песню?
Парень испуганно посмотрел на него:
— Да… по радио слышал. А что?
Витька не ответил. Он вышел из мастерской, не попросив разрешения, и пошёл в туалет. Там, в кабинке, пахнущей хлоркой и сыростью, он рухнул на колени и зарыдал. Он плакал так, как не плакал с детства — громко, навзрыд, уткнувшись лицом в грязный пол. Он плакал по Лене, по их любви, по тому дому, по той жизни, которая разбилась, как хрупкая ваза. Он плакал по себе, потому что знал: даже если он выйдет, Лены уже не будет. Она станет чужой женой, матерью чужих детей. А он останется здесь, в этой зоне, со своей тоской, которая сожрёт его до костей.
Когда он успокоился, он встал, умылся холодной водой и пошёл обратно в мастерскую. Парень смотрел на него с сочувствием, но ничего не сказал. Витька взял рубанок, проверил острую грань и снова принялся за доску. Стружка ложилась ровными колечками, пахла свежей древесиной, и в этом запахе было что-то успокаивающее. Может быть, он и правда мог начать всё заново. Не с Леной, нет — она уже ушла. Но с собой. С тем, что осталось от его души.
Вечером, перед отбоем, он сел на нары и достал из-под матраца ту самую фотографию — свадебную, где они с Леной стоят у загса. Он долго смотрел на неё, водя пальцем по её лицу, по её улыбке. И вдруг понял: он не может её забыть. И не хочет. Даже если она предала, даже если она с другим — он будет помнить её такой, какой она была тогда. Его родной. Его ненаглядной.
Он поцеловал фотографию, убрал её обратно и лёг на спину, глядя в потолок. За окном, за тремя рядами колючей проволоки, начинался новый день. Где-то там, на воле, пели птицы, и трава росла, и река текла, и жизнь продолжалась. А здесь, в этом каменном мешке, жизнь замерла, как стрелка часов, которой никогда не суждено дойти до полуночи.
— Лена, — прошептал он в темноту. — Ты слышишь меня? Я здесь. Я всё ещё здесь. И буду здесь. Всегда.
Он закрыл глаза, и перед ним возникло её лицо — то самое, из того лета у мельницы, когда она протянула ему ковш и улыбнулась впервые. Он улыбнулся ей в ответ — сквозь сон, сквозь боль, сквозь годы разлуки. И ему показалось, что она улыбнулась ему тоже. Не как чужая жена, не как предательница, а как она, его Лена, его единственная, его родная и ненаглядная.
— Я вернусь, — прошептал он. — Я обязательно вернусь. И всё начнётся сначала. Только ты подожди меня. Пожалуйста. Подожди.
Он не знал, что Таня стоит в эту минуту у окна своей деревенской избы, глядя на звёзды, и думает о том же. Что она готовит уже новое письмо, которое опять не получит ответа. Что она не перестанет ждать, даже если он никогда не скажет ей спасибо. Что любовь — она и есть любовь, без условий, без надежды на взаимность. Просто ждать. Просто верить. Просто быть рядом, даже когда тебя не видят.
А на небе, над колючей проволокой, зажигались первые звёзды. Они горели тихо, спокойно, как свечи в церкви — на помин души погибшей любви. И Витька, засыпая, смотрел на них сквозь решётку и шептал:
— Родная… Ненаглядная… Спи спокойно. Я здесь. Я с тобой. Навсегда.
Ночь укрыла его своим чёрным крылом, и впервые за долгое время он спал без снов — ровно, спокойно, как спят только те, кто нашёл внутри себя силы не умереть. Не отчаявшись, а просто принять. И жить дальше. Семь лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. Шестьдесят одна тысяча триста двадцать часов. Он посчитал. И решил: он выдержит. Ради неё. Ради себя. Ради той надежды, которая, как маленький огонёк, всё ещё теплилась в его груди.
*****
Осень в зоне была особенно тоскливой. Небо над колючей проволокой становилось низким, серым, будто его придавили свинцовой плитой. Листья с чахлых тополей, которые росли вдоль внутреннего периметра, облетали за одну ночь, и двор устилался мокрой, жёлтой кашей, по которой хлюпали сапоги конвоиров. Ветер гнал по бетону рваные бумажки, окурки и ту самую листву, которая шуршала, как старые письма, которые никогда не будут отправлены.
Витька Петренко стоял у окна в мастерской и смотрел на этот двор. Он изменился за два года. Плечи стали шире, лицо огрубело, покрылось мелкими морщинами, которые появились не от возраста, а от постоянного внутреннего напряжения. Щетина на щеках была густой, тёмной, глаза смотрели спокойно, но в глубине их всё ещё тлел тот самый огонёк — боль, которую он научился прятать, но не выжечь. Он больше не был тем мальчишкой, что кинулся на соседа с шифером. Он стал мужчиной, который знал цену каждому слову и каждому шагу.
В зоне его уважали. Не за наглость — за спокойствие. Витька не лез в разборки, не играл в карты, не пил самогон, который варили по ночам в камерах. Он работал. С утра до вечера строгал, пилил, шлифовал. Его табуретки и стулья отправляли в другие колонии, и бригадир не раз говорил: «Петренко, золотые руки. Выйдешь — по себестоимости мебель делать будешь». Витька только усмехался. Мебель. Какая мебель, когда в голове — одна мысль: Лена. Она не выходила из его головы ни на день. Он перестал видеть её во сне — слишком часто он думал о ней наяву. Теперь она жила в каждом ударе его сердца, в каждом глотке воздуха, в каждом движении рубанка по дереву.
Он знал от Тани, что Лена развелась. Таня писала ему редко, но регулярно — раз в месяц, коротко, сухо, без лишних эмоций. Она рассказывала о деревне, о погоде, о своей работе. Она никогда не упоминала о своих чувствах, и Витька был ей за это благодарен. Он знал, что Таня всё ещё любит его, но не мог дать ей того, чего она ждала. Он отвечал ей коротко — спасибо, я в порядке, ты тоже береги себя. И отправлял письма, зная, что они согревают её холодными вечерами, но в его собственном сердце не находилось места для неё.
И вдруг, в середине октября, когда за окном моросил мелкий, противный дождь, и ветер завывал в щелях, ему принесли письмо от Тани. Витька вскрыл конверт дрожащими пальцами — от Тани всегда приходили письма на простой серой бумаге, но на этот раз конверт был белым, плотным, дорогим. Он достал листок и прочитал:
«Витька, здравствуй. Пишу тебе с новостью, которую долго обдумывала. Я знаю, что ты можешь не простить меня за ту ложь, но я должна сказать тебе правду. Лена вернулась.
Она развелась два месяца назад. Сейчас она живёт одна в райцентре, снимает маленькую комнату. Работает в библиотеке, как раньше. Я случайно встретила её на рынке.
Она выглядит… постаревшей. Она спросила о тебе. Я сказала, что ты держишься. Она долго молчала, а потом сказала: "Я ему не писала. Не могла. Но я думала о нём". Я не знаю, что это значит. Но я подумала, что ты должен знать. Если захочешь написать ей — я дам адрес. Таня».
Витька перечитал письмо три раза. Руки его дрожали, а перед глазами всё плыло. Лена вернулась. Она спросила о нём. Она думала о нём. Слова застревали в горле, сердце билось где-то в ушах, заглушая шум дождя за окном. Он сжал письмо в кулаке и вышел из мастерской, не сказав ни слова. Пошёл в туалет, закрылся в кабинке и долго стоял, прислонившись лбом к холодному, грязному кафелю. Слёзы текли по его лицу, но он не вытирал их. Он плакал впервые за два года. Плакал от облегчения, от боли, от надежды, которая воскресла в его груди, как цветок после долгой зимы.
Он вернулся в камеру вечером, когда за окном уже стемнело, и фонари зажглись, бросая жёлтые круги на мокрый асфальт. Шахтер, его старый сосед, посмотрел на него и хмыкнул:
— Чего сияешь, Петренко? Срок сократили?
— Нет, — Витька покачал головой, садясь на нары. — Просто понял, что не всё потеряно.
Шахтер ничего не ответил — он знал, что иногда молчание лучше тысячи слов. Витька достал из-под матраца чистый лист бумаги, который хранил для особого случая, и ручку. Он сел на нары, положил лист на колени и задумался. Что написать? "Здравствуй, Лена"? Слишком сухо. "Я тебя люблю"? Слишком банально. Он писал и переписывал одно предложение раз десять, пока наконец не нашёл те слова, которые шли от самого сердца.
«Лена, родная. Если ты читаешь это письмо — значит, я ещё жив. И я всё ещё помню тот день у мельницы, когда ты улыбнулась мне впервые. Я знаю, что я многое сломал. Но я хочу, чтобы ты знала: моя любовь к тебе не умерла. Она ждала всё это время. Она будет ждать, сколько нужно. Если ты захочешь увидеть меня — я буду ждать. Если нет — я пойму. Но я должен был сказать тебе это. Твой Витька».
Он перечитал написанное, свернул листок треугольником, вложил в конверт и написал адрес, который дала Таня. Он вышел на вечернюю прогулку — ему разрешали выходить на десять минут перед отбоем. Дождь уже кончился, и небо прояснилось, открывая холодные, далёкие звёзды. Витька подошёл к почтовому ящику, который стоял у входа в административный корпус, и опустил письмо. Конверт упал в темноту с тихим шорохом, и Витька почувствовал, как у него отлегло от сердца. Он сделал то, что должен был сделать давно. Теперь оставалось только ждать.
Он стоял на улице, глядя в звёздное небо. Ветер дул в лицо, пахло сырой землёй и увядающей листвой. Где-то далеко, за колючей проволокой, лаяла собака, и этот звук был таким мирным, почти домашним, что Витька на мгновение представил себя там — на свободе, рядом с Леной. Он закрыл глаза и увидел её. Она стояла на крыльце того самого дома, который он построил, и смотрела на него. На ней было то самое белое платье, и ветер развевал её волосы, и родинка возле губ улыбалась ему. Она протягивала руку и шептала: «Витька, вернись».
— Я вернусь, — прошептал он в ответ, открывая глаза. — Я обязательно вернусь.
Он повернулся и пошёл обратно в камеру. Шаги его были твёрдыми, спина прямой. Завтра наступит новый день. Потом ещё один. Потом — ещё. Семь лет — это много, но он выдержит. Ради неё. Ради себя. Ради той надежды, которая, как маленький огонёк, всё ещё теплилась в его груди. Она не погасла за два года. Она не погасла за всё это время. И она не погаснет никогда.
Ночь укрыла зону чёрным бархатом, и только звёзды горели над колючей проволокой, как свечи на помин души и воскресение. Витька лёг на нары, подложил руки под голову и улыбнулся в темноте. Впервые за долгое время он засыпал с улыбкой.
А через три дня, когда он стоял в столовой с тарелкой баланды, к нему подошёл надзиратель и протянул письмо. Конверт был белым, плотным, дорогим. И на нём — её почерк. Тот самый, который он помнил по запискам, что она оставляла ему на подушке. Витька чуть не выронил тарелку.
Он вышел из столовой, сел на скамейку в коридоре и дрожащими руками разорвал конверт. Внутри был листок бумаги, пахнущий духами — теми самыми, дешёвыми, цветочными, которые она покупала на базаре. Он развернул его и прочитал всего несколько строк:
«Витька, милый. Я ждала этого письма. Ждала два года, не решаясь написать первой. Прости меня за всё. Я была глупой. Я была трусихой. Я вернулась. И я тоже жду. Жду тебя. Жди меня.
Я приеду на свидание, как только позволят. Твоя Лена».
Витька сжал письмо в руке и заплакал. Прямо в коридоре, при всех. Крупные, мужские, горькие слёзы текли по его лицу, и он не стыдился их. Он плакал от счастья. От того, что его родная, его ненаглядная вернулась. Что она ждёт. Что у них есть ещё один шанс.
За окном светило солнце. Октябрьское, бледное, но тёплое. Оно пробивалось сквозь серые тучи и золотило стены, делая этот казённый коридор почти красивым. Где-то вдалеке запела птица — последняя в этом сезоне.
И Витька понял: осень кончается. Скоро придёт зима. А потом — весна. А после весны — лето. И когда оно наступит, он выйдет на свободу. И она будет ждать его у ворот.
— Ну что, Петренко, — сказал надзиратель, глядя на его счастливое лицо. — Хорошие новости?
— Лучшие, — ответил Витька, поднимаясь и вытирая слёзы. — Самые лучшие на свете.
Он пошёл в мастерскую, но в этот раз он не строгал доски. Он сидел у окна, смотрел на солнце и улыбался. В первый раз за два года он чувствовал, что жизнь — она есть. И она прекрасна. Несмотря ни на что. Несмотря на срок, на стены, на колючую проволоку. Потому что любовь сильнее всего. Сильнее тюрьмы. Сильнее времени. Сильнее смерти.
И он верил в это. Как никогда.
******
Зима в тот год пришла рано. Уже в ноябре выпал первый снег — крупный, мокрый, он ложился на голую землю, укрывая её белым, пушистым одеялом. К концу месяца морозы окрепли, и окна в камерах покрылись причудливыми ледяными узорами, в которых Витька угадывал то Ленины волосы, то очертания их старого дома, то ветви той самой ивы у мельницы. Он смотрел на эти узоры и ждал. Каждый день, каждую минуту, каждое мгновение.
Лена написала, что приедет в декабре.
Конкретную дату не назначили — процедура оформления свидания была долгой и муторной, но она обещала сделать всё возможное, чтобы увидеть его до Нового года. Витька считал дни. Он перестал есть, перестал спать, перестал разговаривать с сокамерниками.
Он просто ждал. И когда наконец, в середине декабря, надзиратель объявил ему: «Петренко, завтра у тебя свидание», — он почувствовал, как земля уходит из-под ног.
Он не спал всю ночь.
Лежал на нарах, смотрел в потолок и мысленно репетировал слова, которые скажет ей. Что он скажет? «Здравствуй»? Слишком просто. «Я тебя люблю»? Слишком банально. «Прости меня»? Слишком поздно. Он перебирал сотни фраз, но все они казались пустыми, как та самая баланда, которую он не ел уже неделю. В конце концов он решил, что скажет то, что чувствует. Без подготовки. Без репетиций. Просто выльет всю душу в это стекло, которое разделяет их.
Утро встретило его серым, морозным рассветом.
За окном, за колючей проволокой, стояла тишина — та особая, зимняя тишина, когда снег скрадывает все звуки, и кажется, что мир замер, ожидая чего-то важного. Витька оделся в чистую робу, которую специально погладил накануне, привёл себя в порядок — побрился, причесался, — и встал у двери, готовый идти. Сердце колотилось так сильно, что он слышал его биение в ушах.
Его провели в комнату для свиданий.
Она была почти пустой — только стол, два стула и толстое, закалённое стекло между ними. Витька сел на свой стул и уставился в стекло, за которым была пустая комната. Он ждал. Минута, две, пять, десять.
Время тянулось мучительно долго. Он уже начал думать, что она не придёт, что она передумала, что это всё была шутка, как вдруг дверь с той стороны открылась, и вошла она.
Лена.
Витька замер. Он смотрел на неё сквозь стекло, и не верил своим глазам. Она изменилась. Не так, как в тот раз, когда Таня видела её в городе, — тогда она была чужой, холёной, с дорогой дублёнкой и яркой помадой. Теперь она была другой. На ней было простое, тёплое пальто, которое она носила ещё в деревне, волосы были собраны в небрежный пучок, а лицо — бледное, уставшее, с тёмными кругами под глазами. Она выглядела постаревшей, уставшей, но в ней было что-то, чего не было раньше. Смирение. Или, может быть, понимание того, что она потеряла и что обрела вновь.
Она села на стул напротив него, и взяла трубку.
Витька сделал то же самое. Их взгляды встретились через стекло, и в этом взгляде было столько всего, что не передать словами. Два года разлуки, два года боли, два года молчания — всё это растворилось в одном этом взгляде.
— Привет, Вить, — сказала она, и голос её дрогнул. — Ты похудел. И поседел.
— Привет, Лена, — ответил он, и его голос был хриплым, как будто он не говорил несколько дней.
— Ты тоже изменилась. Ты стала… другой.
— Я стала старше, — она горько улыбнулась. — И мудрее. Наверное.
Они замолчали. Витька смотрел на неё, и перед глазами проносились все эти годы — их свадьба, их дом, их ссоры, их примирения. Он видел её молодой, счастливой, смеющейся в белом платье. И видел её теперь — уставшей, но всё ещё красивой той особенной, больной красотой, которая появляется у людей, прошедших через ад.
— Лена, — начал он, и голос его дрогнул. — Я столько хотел тебе сказать. Я столько писем написал, и ни одно не отправил. Потому что не знал, что сказать. Как сказать. Что я убил человека? Что я сижу в тюрьме? Что я разрушил нашу жизнь? Это всё моя вина. Я знаю. И я не прошу у тебя прощения. Я просто хочу сказать, что…
— Витька, — перебила она, и в её глазах блеснули слёзы.
— Перестань. Не надо. Я тоже многое поняла за эти два года. Когда я уехала, я думала, что смогу забыть тебя. Что новый мужчина, новая жизнь, новый город — это спасение. Но я ошибалась. Я не могла забыть тебя. Каждый день я просыпалась и думала о том, что ты там, за решёткой, а я здесь, и между нами — стена, которую я сама построила.
Она замолчала, вытирая слёзы рукой
. Витька смотрел на неё и чувствовал, как его собственная душа разрывается на части. Он хотел протянуть руку, коснуться её, но стекло было холодным и непроницаемым. Он прижал ладонь к стеклу, и она сделала то же самое. Их ладони встретились, разделённые миллиметром стекла, но Витька чувствовал тепло, исходящее от неё. Он знал — оно настоящее.
— Я выйду через пять лет, — сказал он. — Я буду ждать тебя, Лена. Если ты захочешь, я приду к тебе. Мы начнём всё сначала. Построим новый дом. Я больше никогда не подниму руку на человека. Я не буду ревновать. Я буду слушать тебя. Я буду…
— Тихо, тихо, — Лена приложила палец к губам, и на её лице появилась улыбка — робкая, тёплая, та самая, которую он помнил с того самого лета у мельницы. — Не надо обещать. Я не хочу обещаний. Я хочу просто быть с тобой. Когда ты выйдешь — мы будем вместе. А пока… я буду приезжать. Каждый месяц. Я буду писать тебе. Я буду ждать. Только ты тоже жди меня. Хорошо?
— Хорошо, — прошептал Витька. — Я буду ждать. Вечность.
Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё — прошлое, настоящее и будущее. Всё, что они пережили, всё, что потеряли, и всё, что надеялись обрести снова. Время остановилось. За окном падал снег, и его хлопья таяли на стекле, оставляя мокрые следы, похожие на слёзы. Но эти слёзы были не горькими. Они были счастливыми.
Разговор длился полтора часа. Они говорили о пустяках — о работе, о деревенских новостях, о том, как выросла трава на их участке, о том, что соседская собака ощенилась и у неё родились щенки. Но за этими пустяками стояло нечто большее — тепло, которое они оба чувствовали, даже через холодное стекло.
Когда прозвенел звонок, и надзиратель сказал, что время истекло, Витька не хотел отпускать трубку. Он смотрел на Лену, и не мог наглядеться. Она улыбнулась ему в последний раз, прижала ладонь к стеклу и прошептала:
— До встречи, Витька.
— До встречи, родная, — ответил он. — Ненаглядная моя.
Она встала, медленно, нехотя, и пошла к двери. Витька смотрел ей вслед, и когда она скрылась за дверью, он почувствовал, что всё ещё держит трубку. Он положил её на место, провёл рукой по лицу и понял, что плачет. Но плачет не от боли, а от счастья. От того, что она вернулась. Что она ждёт. Что у них есть ещё один шанс.
Он вышел из комнаты для свиданий и пошёл по длинному коридору обратно в камеру. Шаги его были лёгкими, почти танцующими. За окном, в сером зимнем небе, кружился снег, и Витька подумал, что он похож на те самые пушистые шарики вербы, которые она держала в руках в день их свадьбы. Жизнь возвращалась к нему. Медленно, но верно. Как весна, которая всегда приходит после самой долгой зимы.
В камере Шахтер посмотрел на него и усмехнулся:
— Ну что, Петренко, жену видел? Всё путём?
— Всё путём, — ответил Витька, падая на нары и глядя в потолок. — Всё путём, Шахтер. Теперь всё будет путём.
Он закрыл глаза и улыбнулся. В темноте перед ним возникло её лицо — то самое, с родинкой у губ, с уставшими, но счастливыми глазами. И он знал: он дождётся. Он обязательно дождётся. Потому что любовь сильнее всего.
А за окном продолжал падать снег. Белый, чистый, как та надежда, которая родилась в его душе этим декабрьским утром. И Витька засыпал с этой надеждой в сердце, зная, что завтра начнётся новый день. Новый день его новой жизни. Жизни, в которой есть она. Его Лена. Его родная. Его ненаглядная.
Продолжение следует .
Глава 5