Цикл рассказов "33 несчастья бабушки Агафьи"
Глава 1
Глава 16
В доме через дорогу, прямо напротив моих окон, жизнь будто замерла, остановилась в тяжёлом ожидании. Девять дней назад не стало их главы семейства Семёна Ефимовича. Я часто смотрела на их двор и, грешным делом, завидовала белой завистью. Редкая ведь картина: глава семейства, степенный, тихий, а вокруг него — настоящий цветник. Жена Алёна и три дочки, одна краше другой, порхали вокруг него, как птички. Даже когда Семён занемог и болезнь приковала его к креслу на веранде, в их доме не пахло унынием. Казалось, там живет та самая любовь, о которой только в старых песнях поют.
На девятый день я увидела Алёну. Она сидела на лавочке у калитки, ссутулившись так, будто ей на плечи положили мешок с зерном. Лицо серое, глаза, выцветшие от слёз.
Я подошла тихо, присела рядом. Сначала молчали, слушали, как где-то вдали звякает ведро о сруб колодца.
— Хороший был человек, — выдохнула я наконец, стараясь придать голосу побольше тепла. — Царствие ему небесное, отмучился Семён Ефимович.
Алёна медленно повернула голову и посмотрела на меня. В глазах её мелькнуло что-то между усталостью и горькой усмешкой.
— Кто? Семён-то хороший? — переспросила она сиплым голосом.
— Ну да, — я даже опешила. — Семья у вас крепкая была, загляденье. Всегда уважали его, берегли. Как говорится, если корень крепкий, то и дерево стоит. Всё ведь на нем держалось.
Алёна вдруг горько хмыкнула и вытерла глаза уголком платка.
— Ох, не знаешь ты, Агафья, всей правды. И слава богу, что не знаешь. И вправду, со стороны кажется, что у нас семья такая… идеальная?
— А мне зачем тебя обманывать? — я пожала плечами. — Что видела, то и говорю.
— Ну слушай тогда, как на самом деле всё было... — Алёна поправила платок и уставилась в одну точку перед собой.
Оказалось, что жизнь её началась совсем не в розовых лепестках. Алёна была круглой сиротой, из тех «казённых» детей, у которых за душой ни гроша, зато характер — кремень. Выросла в детдоме, выучилась на бухгалтера и по распределению попала в наше хозяйство. Она уже тогда из детдома переехала, снимала комнатушку у семьи одной. А потом так случилось, что сын этой семьи, Семён, стал девушке знаки внимания оказывать. А мать его, хозяйка дома, как узнала — чуть с печи не рухнула. «Зачем нам, — кричала на всю улицу, — бесприданница без роду и племени? Нам хозяйка нужна с приданым, а не эта сиротка с одной сменой белья!»
Но Семён тогда характер проявил. Наперекор матери пошел, за руку Алёну взял и в сельсовет повел. Зажили вроде справно. Колхоз дом выделил, работа кипела, Алёна бухгалтером трудилась, Семён в поле передовиком числился. А вскоре и новость подоспела радостная — ребёнка ждут.
— И вот родилась у нас Варенька, — продолжала Алёна. — Первая дочка. Я на седьмом небе от счастья, а свекровь в дом зашла, на внучку взглянула, как на что-то бракованное, и говорит мне прямо в лицо: «Послушай, невестка. Ты фамилию мужа кем продлевать собираешься? Юбками? Нам девки в роду не нужны. Ты нам внука принеси, пацана, чтоб порода не прервалась. Поняла?»
Алена тогда только кивнула молча. Думала — ну, пожилой человек, ворчит. Да и сама хотела Семёну наследника подарить. Видела ведь, как он затихает, когда мимо мужики с сыновьями на рыбалку идут.
Но природа — штука упрямая, на заказы не отвечает. Когда через пару лет на свет появилась вторая дочка, Катя, в доме стало холодно, как в нетопленной бане.
Свекровь тогда уже не просто ворчала, она в атаку пошла. Придет, встанет посреди избы и брюзжит: «Если Сёме моему сына не родишь, вылетишь из дома вместе со своим девичьим батальоном!».
— И Семён... — Алена замолчала, комкая в руках край платка. — Семён тоже изменился. Стал угрюмый, злой. Придет с работы, на детей не глядит. Я вижу — он бы и рад их прижать к сердцу, девчонки ведь к нему ластились, как котята. Но мать его, змея подколодная, каждый день ему на уши капала: «Слабак ты, Сёма. Баба твоя бракованная, только девок штампует, а ты и слова сказать не можешь. Мужик без сына — не мужик». И он срывался. Не на мать — на меня. И на девчонок.
Я слушала её и не верила своим ушам. Перед глазами стоял тот самый «тихий» Семён Ефимович, которого мы все считали образцом добродетели.
— И что бы ты думала, Агафья? — Алёна горько усмехнулась, глядя на пустую дорогу. — Недолго я в «бракованных» ходила. Вскоре снова понесла. И ведь как назло — родилась дочка, третья уже. Настенька. Красавица — глаз не оторвать! Глазки синие, как васильки в поле, волосики кучерявые, золотистые. На Сёму похожа — одно лицо, только в миниатюре.
Свекровь, как узнала, что опять девка, просто с цепи сорвалась. Прибежала в роддом, даже в окно смотреть не стала. Стоит под липой и орет на всю округу: «Ты мне сына извела! Опять подолом машешь? На кой нам эта красота, если в доме хозяина не будет?!» А потом по деревне пустила слух, дескать, я порченая, и дети у меня такие же. Семёну в открытую при мне говорила: «Бросай ты эту сироту бесплодную на пацанов, найди себе молодую, нормальную бабу, которая тебе наследника выплюнет, а не эту куклу нарядную!».
— Ох и язва была... — покачала я головой.
— Не то слово. Семён тогда совсем почернел. Но вытерпела я. И на четвертый раз, видно, небеса сжалились или просто оглохли от моих молитв — родила я сына. Ярославом назвали.
Тут Алёна даже выпрямилась на мгновение, вспоминая тот день.
— Ой, Агафья, что тут началось! Пир на весь мир! Семён барана зарезал, гармонь три дня не умолкала. Свекровь меня чуть ли не в десны целовать кинулась, пироги таскала, «Алёнушкой» величала. Я-то, дура, думала — ну всё, заживем теперь. Наследник же! Семён гордый ходил, как индюк. Ему Марфа за столько лет так мозги промыла этим «продолжателем рода», что он на Ярика дышать боялся.
— И что, вырос наследник-то? — спросила я.
— Вырос... — Алена вздохнула. — Рос как божество. Всё лучшее — Ярику. Сёстры тогда уже вовсю по хозяйству помогали, коров доили, огород пололи, а Ярик — «золотко», ему ручки марать нельзя. Сёстры вокруг него крутятся, подай-принеси, а свекровь только нахваливает: «Знай, внучок, ты тут пуп земли, ты хозяин!»
В итоге, Агафья, вырастили мы эгоиста почище любого барина. Как школу кончил, в город укатил, в институт пристроился — мы последние деньги ему слали. А там он нашел себе невесту из «непростых», из богатого семейства. И знаешь что? Отрезал он нас, как ломоть ненужный. Ни на свадьбу не позвал, ни внуков не показал. Зачем мы ему? Деревенщина, от которой пользы ноль, а стыда перед новыми родственниками — вагон.
— Да как же так? — возмутилась я. — Мать же, отец...
— Вот и свекровь так же выла. Только виноватой опять я осталась. Кричала мне перед самой смертью: «Это ты, гадина, внука нашего испортила! Привыкла девок рожать, вот и Ярика нашего бабой воспитала, под каблук чужой засунула!». Ну я и не выдержала. Говорю ей: «Ничего себе новости! А не вы ли его в попу целовали? Не вы ли ему каждый день шептали, что он принц заморский, а остальные — пыль под ногами? Теперь мать виновата, что сын на звонки не отвечает?!».
Поссорились мы тогда до хрипоты. Так Марфа и ушла на тот свет, не помирившись со мной. И Семён на меня обиду затаил — и за мать, и за сына своего ненаглядного. Отношения стали... Живем под одной крышей, а будто чужие.
Алёна замолчала, глядя на свои натруженные руки.
— Но жизнь, Агафья, она хитрая и подлая. Прошло несколько лет, и Семён сдал. Сердце, ноги... Стал он капризным, тяжелым, как ребенок. Уход нужен круглосуточный — то судно, то укол, то переверни. Я одна чуть не загнулась: работать надо, огород на мне, а тут ещё больной почти лежачий.
И тут... — Алёна слабо улыбнулась. — Тут мои «бракованные девки» и показали, кто в доме надежда и опора. Варя, Катя и Настенька — они ж к тому времени замужем были, свои дети уже есть. Так они график составили, Агафья! Каждую неделю кто-то из них здесь. Мужья их, зятья наши, дрова кололи, крышу латали, а дочки отца ни на минуту не оставляли. Настя, младшенькая, кучерявая та, супчики ему с ложечки дула, сказки рассказывала, как маленькому.
А Семён... Он ведь всё понимал.
Ярик-то: всё знал он про состояние отца — ему сообщили. Но вот только приезжать с помощью он не спешил.
— Бедный Семён, — вздохнула я.
— В последние дни он плакал часто, — тихо сказала Алёна. — Возьмет Варю за руку и просит: «Прости меня, доченька, что не ценил, что пацана ждал, а вы у меня — золото высшей пробы». Мне как-то сказал, перед самым концом: «Алёна, а ты мудрая женщина. Рожала мне девок, когда все против были. Как будто знала, что только они и останутся».
— А ты что? — спросила я.
— А я отмахнулась, — грустно усмехнулась Алёна. — Говорю: «Ничего я не знала, Сёма. Само так получилось. Просто детей любить надо, а не по сорту делить. А ещё — не баловать до одури». Он замолчал тогда, понял, что про Ярика это был камень. Спросил еще: «Как ты не ушла от меня, когда мамка на тебя нападала?» А я и не знала, что ответить. Не думала об этом. Жизнь прошла — и прошла.
Алёна встала с лавочки, поправила платок.
— Вот так и проводили мы его, Агафья. Я, да три дочки. Наследник наш так и не приехал. Дела, видать, государственного масштаба.
Она ушла в дом, а я осталась сидеть. Смотрела на закат и думала: ведь и правда, как часто мужчины бредят этими «продолжателями фамилии», носятся с ними, как с писаной торбой. А вырастет такой «продолжатель» — и поминай как звали. А девчонки... Они ведь как кошки — к дому, к теплу, к материнскому сердцу всегда дорожку найдут. Не в фамилии сила-то, оказывается, а в том, кто тебе в трудную минуту стакан воды подаст и одеяло поправит.
А вы как думаете?