Глава 3
Вспомнить забытое
Фикус
В феврале Галина купила фикус. Маленький, в глиняном горшке, с тремя плотными блестящими листьями.
– С чего вдруг? – удивилась Людочка.
– Захотелось.
Но причина была, конечно, не только в этом.
Однажды Слава снова рассказывал про ту комнату своего детства: кровать у стены, серый зимний свет, занавеска, подоконник, а на нём фикус. И так это всё прозвучало просто, без надрыва, что Галине вдруг тоже захотелось поставить на своё окно что-то живое, что встречало бы утро раньше неё.
Теперь она просыпалась, открывала глаза и первым делом видела фикус.
Первые несколько секунд было тихо. Потом уже приходили мысли, заботы, новости, колено, магазин, счета. Но эти секунды были важны. В них не было никакой магии – только свет, зелёный лист и чувство, что день начинается не в пустоте.
Как-то утром она поймала себя на том, что думает: хорошо бы сейчас позвонить Славе и сказать, что фикус дал новый лист.
Но не позвонила. Решила, расскажет вечером.
И от этого решения – оттого, что есть кому рассказать вечером про новый лист, – вдруг стало особенно тепло.
Что остаётся
Весной занятия в поликлинике закончились. Рената Львовна сказала, что группа отработала цикл, дальше при желании можно будет собраться осенью снова.
После последней встречи люди постояли в коридоре неловко, как бывает после чего-то важного и временного. Обменялись телефонами не все. Некоторые уже надели пальто так, будто торопились обратно в собственную замкнутую жизнь.
Галина и Слава вышли вместе.
На улице таял грязный мартовский снег.
– Ну что, – сказал Слава, – теперь без расписания?
– Получается, так.
– Неудобно. Я привык.
– К чему?
– Что по четвергам вы меня кормите, а по вторникам я вас чаем пою.
– Можно и без психолога не нарушать традицию.
Он посмотрел на неё очень серьёзно.
– Я бы не хотел нарушать.
Они пошли к метро медленно, как всегда. Рядом, не под руку, но рядом.
– Знаете, о чём я думала? – сказала Галина.
– О чём?
– Что память – это ведь не шкаф, где у каждого своя полка. Она, наверное, больше похожа на тесто. В неё всё время что-то подмешивается. Люди, слова, запахи, разговоры. И потом уже не отделишь.
– Красиво.
– Это не я красиво. Это просто возраст. С возрастом человек либо умнеет, либо начинает выражаться сложнее.
– А вы, думаю, оба варианта взяли.
Она фыркнула.
У самого входа в метро он вдруг остановился.
– Галина Тимофеевна.
– Что?
– А давайте без отчества иногда.
– Это ещё зачем?
– Не знаю. Чтобы не так официально.
Она посмотрела на него. На его усталое, доброе лицо. На руки с тёмными пятнами на тыльной стороне ладоней. На человека, который теперь знал про её бабушку, Бориса, перину, банты, борщ и то самое летнее утро почти столько же, сколько знала она сама.
– Ну попробуйте, – сказала она.
– Галя, – осторожно сказал Слава, будто примеряя слово.
Она помолчала.
– Непривычно, – призналась она.
– А так часто и бывает с хорошими вещами.
Электричка подошла через минуту. Они вошли в вагон и сели рядом.
Напротив дремала девушка в наушниках. Кто-то в конце вагона ел мандарин. От чьей-то куртки чуть пахло табаком. Обычная вечерняя электрическая жизнь большого города.
– А монетку-то я помню, – сказала Галина вдруг.
– Какую?
– Ваш отец прятал в кулак и доставал из-за уха.
Слава улыбнулся.
– Значит, всё-таки не зря я столько рассказывал.
Галина подняла руку, сжала пальцы, потом разжала пустую ладонь и сделала движение к его уху – шутливо, почти по-детски.
– Вот, – сказала она. – Нашла.
Он смотрел на её пальцы и улыбался так, как, наверное, улыбался когда-то тот девятилетний мальчик в комнате с фикусом на подоконнике
Апрель
В апреле они варили борщ уже без рецепта. Точнее, рецепт был, но жил не на бумаге, а в руках: сколько свёклы, когда класть капусту, сколько кипятить фасоль, когда добавить уксус.
– Теперь это уже не бабушкин борщ, – сказал Слава, пробуя.
– Почему?
– Потому что бабушка ваша картошку так не чистила.
– Зато вы чистите.
– Вот именно.
– Значит, общий.
Он кивнул.
За окном шёл дождь. На подоконнике блестел фикус – уже не с тремя, а с пятью листьями. Чайник шипел на плите.
Галина посмотрела на Славу и подумала, что то давнее чувство "всё хорошо" вернулось. Не целиком, не в прежнем виде, не как чудо и не как подарок из прошлого. А как что-то взрослое, тихое, собранное из множества мелочей: из борща, из песни, из фикуса, из вторников и четвергов, из того, что кто-то помнит вместе с тобой.
Не лучше детского. Но надёжнее.
Она ничего не сказала вслух. Только встала, подошла к подоконнику и тронула пальцем гладкий, прохладный лист.
– О чём думаете? – спросил Слава.
– О том, что память, наверное, нужна не для того, чтобы вернуться в прошлое.
– А для чего?
Галина обернулась.
– Чтобы было с кем жить дальше.
Слава ничего не ответил. Только чуть опустил глаза, как делал всегда, когда слова оказывались важнее, чем он ожидал.
Чайник на плите зашипел громче.
Галина выключила газ и достала две чашки.
Май
В мае Галина поехала в Калиновку.
Решение пришло не сразу и без всякого торжества. Просто однажды утром, поливая фикус, она подумала: если уж память действительно вернулась не картинкой, а дорогой, то по этой дороге надо пройти до конца. Пока ноги ходят. Пока электрички ещё идут туда, куда нужно.
Славе она сказала об этом за чаем.
– Поеду на два дня. Посмотрю, что осталось.
– Одна? – спросил он.
– А что, с оркестром?
– Я серьёзно.
– И я серьёзно. Одна.
Он покрутил чашку в руках.
– Если хотите, я вас провожу.
Галина посмотрела на него внимательно. Ей хотелось сказать: "Не надо, я сама". Из привычки. Из упрямства. Из старого женского умения не просить. Но вместо этого она сказала:
– До электрички – можно.
На вокзале было шумно, душно и бестолково. Люди толкались сумками, дети ныли, в громкоговорителе трещал невнятный голос. Слава нёс её небольшую дорожную сумку так, будто это было чем-то естественным, давно заведённым.
– Позвоните, когда доедете, – сказал он у вагона.
– Позвоню.
– И когда обратно поедете тоже.
– Да что вы как сын, честное слово.
– Сын, насколько я понимаю, звонит реже.
Она хотела возмутиться, но только вздохнула.
– Это нечестный приём.
– Зато действенный.
Поезд тронулся. Слава остался на платформе – невысокий, крепкий, в своей тёмной куртке, с руками в карманах. Галина смотрела в окно, пока он не исчез за столбом, за киоском, за другими людьми.
И только когда поезд набрал ход, она поняла, что улыбается.
Предыдущая глава 2:
Далее глава 4: