Глава 4
Вспомнить забытое
Калиновка
От деревни осталось меньше, чем она ожидала, и больше, чем боялась.
Дом, конечно, давно был чужой. Перекрашенный, с новым забором, с пластиковыми окнами, от которых у Галины внутри что-то сразу не согласилось. Но крыльцо стояло примерно там же. И колодец был – не тот, старый, а новый, но на старом месте. И дорога от остановки всё так же шла мимо покосившихся палисадников, мимо кустов сирени, мимо низкого магазина с выцветшей вывеской.
Она остановилась у бывшего бабушкиного дома и долго смотрела.
Ничего не случилось.
Ни озарения, ни удара в сердце, ни чудесного узнавания. Только ветер шевелил траву у забора, и где-то за огородами лаяла собака.
Галина постояла ещё немного, потом пошла дальше, к кладбищу.
Мест захоронения бабушки Зои она нашла не сразу. Ограда покосилась, буквы на памятнике потемнели, рядом выросла высокая трава. Галина присела на корточки, насколько позволило колено, и стала выдёргивать траву руками. Потом протёрла платком фотографию.
– Здравствуй, бабушка, – сказала она. – Приехала вот.
И опять – ничего особенного. Не голос с небес, не слёзы градом. Просто спокойствие. Как будто разговор давно откладывался и наконец состоялся.
Она сидела на скамейке у ограды и рассказывала бабушке всё подряд: про Волгоградский проспект, про больное колено, про Бориса, про сына в Петербурге, который хороший, но далёкий, про Людочку с первого этажа, про фикус на подоконнике. И про Славу тоже рассказала. Не сразу, а ближе к концу.
– Есть у меня теперь человек, – сказала она, разглядывая свои руки. – Не то, чтобы мой. И не то, чтобы чужой. Просто человек. Мы с ним борщ варим. И песни вспоминаем. И как-то… легче с ним.
Ветер тронул сухую траву у соседней могилы.
– Ты бы, наверное, поняла, – добавила Галина.
Потом встала, опираясь рукой о колено, и пошла обратно в деревню.
Ночь в гостевом доме
Ночевала она у дальней родственницы, которую помнила смутно, а та её – чуть лучше. Вечером они пили чай из блюдец, говорили о чужих болезнях, умерших соседях и том, кто чей дом купил после девяностых.
Наутро Галина проснулась рано.
Солнце только поднималось. За окном кричал петух. Где-то брякнуло ведро. В доме пахло не совсем так, как у бабушки Зои, но что-то общее всё-таки было: тёплое, кухонное, живое.
Она лежала и не шевелилась.
Вот оно, подумала она. Не точное повторение. Не возвращение в прошлое. Просто утро, в котором никто не требует от тебя быть молодой, сильной, правильной. Утро, в котором можно просто лежать и знать, что день начался.
Она достала телефон и посмотрела на экран. Было без десяти шесть. Звонить рано.
Но ей вдруг очень захотелось сказать Славе именно это: что она нашла не потерянное детство, а что-то более простое и, может быть, более важное.
Она не позвонила. Подумала: скажу вечером.
Обратно
На обратном пути поезд шёл медленно. За окном плыли дачные посёлки, сараи, ржавые гаражи, полосы одуванчиков вдоль путей. Галина держала сумку на коленях и чувствовала приятную усталость.
Москва встретила её теплом и пылью.
Слава ждал у выхода с платформы.
– Ну? – спросил он, забирая у неё сумку. – Как съездили?
– Нормально.
– Это всё?
– А что вы хотите? Чтобы я прямо здесь в подробностях у турникета?
– Было бы неплохо.
Она шла рядом и молчала, будто примериваясь к словам.
– Дом чужой, - сказала наконец. – Крыльцо вроде то же, а дом уже не тот. Могила заросла, я почистила. Деревня стала меньше. Или это я стала больше, не знаю.
– А чувство?
– Какое?
– То самое.
Галина подумала.
– Знаете… я всё хотела его вернуть как фотографию. Чтобы один в один. А так не бывает. Ни у кого. Ни у людей, ни у деревень. Но утром там было хорошо. Просто хорошо. Без всяких сравнений.
Слава кивнул.
Они вышли к остановке, и тут Галина остановилась.
– Поедем ко мне, – сказала она. – У меня свёкла есть. Борщ сварим.
– После дороги? Может, вам отдохнуть?
– Отдохну, пока он варится.
Он улыбнулся.
– Логично.
Дома
Дома всё было на месте: чашки, зелёная клеёнка с ромашками, фикус на подоконнике, чайник. Фикус за эти два дня как будто даже подрос, хотя, конечно, ей это показалось.
Слава чистил картошку, Галина резала капусту. Делали всё почти молча, без суеты, как люди, которым не нужно заполнять разговором каждую паузу.
Когда борщ закипел, она села к столу и посмотрела в окно.
На детской площадке кто-то качался. Качели тихо поскрипывали.
– О чём думаете? – спросил Слава, не оборачиваясь.
– О том, что бабушка была бы довольна.
– Чем именно?
– Что я не сижу одна и не жалею себя.
Он помолчал.
– Она бы и во мне, надеюсь, не разочаровалась.
– Нет, – сказала Галина. – Вы картошку чистите слишком тонко. Хозяйственная женщина это уважает.
Слава засмеялся.
Потом они ели борщ, и он действительно вышел хороший. Не тот самый, не из прошлого, а сегодняшний. Их.
За окном медленно темнело. В кухне было тепло. Фикус отбрасывал на подоконник маленькую чёткую тень.
– Галя, – сказал Слава вдруг.
Она подняла глаза.
Он сказал не сразу, будто слово было тяжёлое и требовало осторожности.
– А можно… я не только по вторникам и четвергам буду приходить?
Галина посмотрела на него долго, внимательно, без улыбки. Потом перевела взгляд на кастрюлю, на чашки, на свои руки, лежащие на столе.
– Можно, – сказала она.
И только после этого улыбнулась. Тихо. Почти незаметно. Но так, что всё в кухне сразу встало на место.
Чайник на плите зашипел.
Галина встала, достала ещё две чашки вместо одной и сказала:
– Раз уж так, Слава, тогда фикус будете поливать по средам.
Предыдущая глава 3:
Конец