Глава 2
Вспомнить забытое
Волжский бульвар
Однажды Галина поехала к нему.
Квартира была обычная, мужская, немного запущенная. Узкий коридор, обувь у двери, куртки на вешалке, на кухне – чайник со старой вмятиной.
– Будете чай? – спросил Слава.
– Буду.
Пока он ставил чайник, Галина оглядывалась, и вдруг ей стало неуютно от того, насколько легко она всё это представляет: мальчик в этой же кухне, женщина у плиты, отец на балконе. Не потому, что она это "видела", а потому что Слава рассказывал уже столько раз, что его детство стало ей знакомо почти как своё.
Слава будто угадал её мысль.
– Странное чувство, да?
– Какое?
– Когда чужой человек знает про тебя слишком много.
– А мы уже чужие?
Он обернулся и посмотрел на неё внимательно.
– Не знаю.
Они пили крепкий чай без сахара.
– Я ведь сначала думал, что на этих группах все только ноют, – сказал Слава. - А потом понял, что когда человек вспоминает вслух, он как будто возвращает себе кусок жизни. И тебе заодно.
– Мне тоже так кажется, – ответила Галина. – Раньше воспоминания были как комод, в котором всё вперемешку. А теперь будто ящики подписались.
– Хорошо сказано.
– Это не моё. Это Борис так говорил. Про порядок.
– Вот видите. Уже польза. Муж вернулся в речь.
Галина хотела ответить шуткой, но вместо этого вдруг сказала:
– Я боялась, что забуду его совсем.
– Не забудете.
– Откуда вы знаете?
– Потому что вы про него говорите так, как про живого.
Она отвернулась к окну.
Во дворе качели скрипели. И этот скрип почему-то показался им обоим очень знакомым.
Борщ
В начале ноября Слава позвонил вечером.
– Галина Тимофеевна, а как ваш борщ делался?
– Какой именно?
– Бабушкин, конечно.
– Так я ж не помню до конца. Свёкла, капуста… фасоль вроде.
– Вот и у матери моей фасоль
Слава приехал на следующий день с пакетом продуктов.
– Я решил, что если уж вспоминать, то с доказательствами, – сказал он, выкладывая на стол свёклу, капусту, картошку, морковь, лук и маленький пакет фасоли. – Если получится ерунда, будем считать, что это научный эксперимент.
– А если получится как надо?
– Тогда тоже научный. Просто удачный.
Галина усмехнулась и достала из шкафа большую кастрюлю, ту самую, в которой варила ещё при Борисе, когда приезжали гости.
Они готовили вдвоём, сначала неловко, будто не борщ варили, а делали что-то гораздо более серьёзное и потому боялись ошибиться. Потом стало легче. Слава чистил картошку длинными тонкими полосками, почти не глядя на нож. Галина шинковала капусту. Лук обжаривался на сковородке, свёкла темнела, фасоль побулькивала отдельно.
– Уксус в конце, – сказала Галина.
– Почему в конце?
– Не знаю. Бабушка так делала.
– Значит, и мы так будем.
Когда борщ наконец настоялся, они сели за стол.
Галина попробовала первую ложку и сразу замерла.
– Ну? – спросил Слава.
Она не ответила. Только закрыла глаза.
Запах был почти тот самый. Не точь-в-точь, конечно. И дом не тот, и не лето, и не шесть лет ей, а шестьдесят три. Но в этом паре, поднимающемся из тарелки, было что-то прямое и безошибочное. Не сказочное. Не потерянный рай. Просто жизнь, в которой когда-то было очень хорошо и спокойно.
– Похоже, – тихо сказала она. – Очень похоже.
Слава выдохнул с таким видом, будто сам всё это время ждал экзаменационной оценки.
– Значит, не зря.
Они ели молча. Потом Галина сказала:
– Знаете, что странно?
– Что?
– Я столько лет думала, что пытаюсь вспомнить детство. А оказывается, я пыталась вспомнить вкус обычного борща.
– Это не обычный борщ, – возразил Слава. – Это ваш борщ из той самой точки, где всё ещё было на месте.
Она посмотрела на него.
– Вы иногда говорите умные вещи, Слава.
– Иногда даже сам пугаюсь.
Зима
К декабрю они уже не спрашивали друг друга, свободен ли вторник или четверг. Просто знали: во вторник Галина едет к нему, в четверг Слава приезжает к ней. Иногда наоборот, если мешали дела, поликлиника или её колено. Но ритм сложился сам собой.
Соседка Людочка с первого этажа начала поглядывать на Галину Тимофеевну с новым интересом.
– Вы, смотрю, похорошели, –сказала она однажды у почтовых ящиков.
– Это в каком месте?
– В лице. И вообще. Глаза другие стали.
– Какие же?
– Как будто вам есть куда идти.
Галина хотела отмахнуться, но дома вдруг поймала себя на том, что всё утро вспоминает эти слова.
Есть куда идти.
Раньше дни были ровные, одинаковые: магазин, аптека, поликлиника, телевизор, редкий звонок сына, сон. Теперь в них появились точки ожидания. Надо купить свёклу. Надо не забыть чай. Надо взять ту банку с вареньем, которое Слава хвалил. Надо спросить, как звали того соседа, который держал голубей на крыше.
Иногда они вспоминали вслух так подробно, будто составляли опись чужой и своей жизни.
– У нас во дворе был фонтанчик у школы, – говорил Слава. – Маленький такой, бетонный. Летом дети там ноги мыли, хотя нельзя было.
– А у нас в Калиновке колодец был с очень тяжёлой ручкой, – отвечала Галина. – Я её двумя руками крутила.
– У вас кто в первом классе был учитель?
– Клавдия Ивановна Сомова. Строгая. С бородавкой на подбородке. И пахла ландышем. А у вас?
– Таисия Павловна. Всё время стучала указкой по столу. Не злая была, просто нервная.
– А чего нервная?
– Так нас тридцать семь человек в классе было.
И каждый такой разговор словно пришивал к памяти ещё одну пуговицу, чтобы не распахивалась на ветру.
Борис
Однажды, уже под Новый год, Галина достала альбом в бордовой бархатной обложке.
– Я давно не открывала, – сказала она.
– Боитесь?
– Раньше боялась. Сейчас нет.
Они сидели у неё на кухне. За окном рассветало, на подоконнике лежала полоска мутного зимнего света.
На первой странице была она сама – маленькая, в платье в горошек, с огромными бантами.
– Вот, – сказала Галина. – Раньше я смотрела и как будто не очень узнавала. А теперь вижу: я. Точно я.
Она перевернула страницу.
Бабушка Зоя на огороде, с тяпкой. Потом родители. Потом Борис – молодой, худой, серьёзный, в пиджаке, который сидел на нём слишком торжественно.
Слава наклонился ближе.
– Красивый был.
– Был. И упрямый.
– Это по фотографии видно.
Галина усмехнулась.
– Он кроссворды любил до невозможности. Мог полвечера сидеть.
– Вы говорили.
– Говорила?
– Да. Что когда его нашли, у него на коленях газета лежала.
Она замолчала. Сначала ей стало неприятно от того, что такая личная подробность уже рассказана. Потом, наоборот, спокойно. Если и есть человек, при котором не нужно охранять память как чужое имущество, то, наверное, вот этот.
– Я всё время боялась, что если буду про него часто говорить, то будто не отпущу, – сказала она. – А если не говорить, то как будто предам.
– Значит, надо говорить.
– Вы всё упрощаете.
– Я электрик. У нас работа такая: либо есть контакт, либо нет.
Она засмеялась. Смех вышел лёгкий, почти молодой.
Песня
После Нового года Рената Львовна предложила группе одно упражнение: вспомнить песню, которую в детстве часто слышали дома.
Кто-то назвал "Катюшу", кто-то – "Смуглянку", кто-то вообще вспомнил заставку программы "Время".
Когда дошла очередь до Галины, она сказала:
– "Уж ты, ноченька, ночка тёмная". Бабушка пела.
– А вы можете напеть? – спросила Рената Львовна.
Галина смутилась.
– Да я не помню толком.
И тут рядом негромко начал Слава. Очень тихо, почти без голоса, но верно. Галина повернулась к нему, подхватила вторую строчку, сначала неуверенно, потом крепче.
Оказалось, она помнит. Не весь текст, не все повороты мелодии, но достаточно, чтобы песня снова стала живой.
После занятия Рената Львовна сказала им в коридоре:
– Видите? Память часто возвращается не напрямую, а через совместность.
– Через что? – переспросил Слава.
– Через другого человека. Через диалог. Через повторение. Через то, что кто-то рядом удерживает нить, когда у вас самой пальцы устали.
Галина кивнула. Ей не очень нравились психологические формулировки, но в этот раз возразить было нечего.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3: