Глава 1
Галина Тимофеевна стояла у регистратуры третьей городской поликлиники и разглядывала объявление на стенде. Между графиком флюорографии и памяткой о профилактике гриппа висел листок о бесплатных консультациях для пожилых: "Группы памяти и поддержки. Для тех, кто переживает утраты, забывчивость, одиночество". Ниже - кабинет, дни приёма и фамилия психолога.
Она сняла очки, протёрла их краем шарфа и снова надела. Кабинет 214. Вторник и четверг.
Был вторник.
Кабинет 214
На двери ещё угадывалась старая табличка "Лор-врач", а поверх неё кто-то приклеил бумажную полоску: "Психолог. Группы памяти".
Галина постучала.
– Войдите, – отозвался женский голос.
В кабинете пахло новой мебелью и мандаринами. За столом сидела женщина лет сорока пяти в белом халате, хотя халат ей был, кажется, не очень нужен. Короткая стрижка, серьги-капельки, внимательный взгляд.
– Проходите. Вы по записи?
– Нет. А надо было?
– Не обязательно. Садитесь. Как вас зовут?
– Галина Тимофеевна.
– Очень приятно. Я Рената Львовна. Веду здесь занятия и индивидуальные беседы.
Галина села, положив на колени старую коричневую сумку с латунной застёжкой. Пальцы сами собой щёлкнули замком: открыть, закрыть, открыть, закрыть.
– Вы волнуетесь, – мягко сказала Рената Львовна.
– Я думаю.
– О чём?
– О том, не глупость ли это всё. В моём возрасте уже поздно ходить по психологам.
– А по врачам не поздно?
– По врачам – это другое.
– Почему?
Галина пожала плечами.
– Потому что колено у меня болит по-настоящему. А тут… не поймёшь.
Рената Львовна чуть улыбнулась.
– А что у вас болит не по-настоящему?
Галина помолчала, потом неожиданно для себя ответила сразу, без подготовки:
– У меня как будто исчезло одно чувство. Давнее. Из детства. И я всё время хочу его вернуть.
– Расскажите.
Утро у бабушки
Галина Тимофеевна закрыла глаза.
– Мне шесть лет. Может, семь. Лето. Рязанская область, деревня Калиновка. Бабушка Зоя жива. Я просыпаюсь рано, солнце только встаёт, а в доме такой запах… И я до сих пор не могу понять, что это был за запах. Не пирожки, не молоко, не печка. Что-то тёплое, хорошее. Я лежу на перине, в которую будто проваливаешься, и мне так спокойно, что не хочется даже двигаться. Я просто знаю, что бабушка рядом. И что всё хорошо.
Она открыла глаза.
– Понимаете? Не сам дом даже. Не огород. Не бабушку отдельно. А именно вот это – "всё хорошо". У меня давно такого нет. Очень давно.
Рената Львовна кивнула.
– Часто бывает, что человек помнит не событие, а состояние. И приходит не за воспоминанием, а за ним.
– И как его вернуть?
– Напрямую – никак. Но можно попытаться его заново собрать. Через детали, через разговор, через запахи, через ассоциации. Иногда через других людей.
– Через каких других?
– На группах люди многое вспоминают друг для друга. Кто-то расскажет про старый эмалированный чайник – и другой вдруг вспомнит кухню своей матери. Кто-то упомянет запах мокрой шерсти – и у третьего всплывёт дача, собака, дождь, детство. Память часто включается не в одиночку.
Галина недоверчиво поджала губы.
– И что, мне сидеть и слушать чужих людей?
– Иногда это полезнее, чем слушать себя.
– Почему?
– Потому что в себе мы ходим по кругу.
Это Галине не понравилось. Но что-то в голосе Ренаты Львовны было такое, отчего спорить не хотелось.
– Приходите в четверг, – сказала та. – У нас небольшая группа. Если не понравится – не придёте больше.
Галина кивнула.
Группа
В четверг она приехала снова, хотя колено ныло, а автобус, как назло, опоздал. В кабинете уже сидели пять человек: две женщины, трое мужчин. На столике у двери – бутылка воды и пластиковые стаканчики. Стулья поставили кругом.
Рената Львовна сказала:
– Сегодня тема простая. Утро, которое помнится лучше других.
Люди начали говорить по очереди. Оказалось, у всех есть какое-то утро, за которое память держится особенно крепко
Одна женщина вспоминала, как в детстве отец будил её на рыбалку.
Седой мужчина рассказывал про госпиталь в восемьдесят шестом, когда впервые после операции увидел в окне снег и понял, что жив.
Полная женщина в вязаном жилете вдруг расплакалась, вспоминая, как её мать сушила волосы у печки.
Потом заговорил мужчина напротив Галины. Невысокий, жилистый, лет пятидесяти с небольшим. С короткой стрижкой, впалыми щеками и большими рабочими руками.
Он говорил глуховато, глядя в пол:
– Я помню одно зимнее утро. Мне лет девять. Я проснулся, а в комнате полумрак, только из-за занавески серый свет. На подоконнике стоял фикус. Отец курил на балконе трубку. От него всегда пахло табаком и машинным маслом. Потом он заходил, садился рядом и показывал фокус с монеткой. Прятал в кулак, а доставал у меня из-за уха. И мне в эту минуту казалось, что пока он рядом, вообще ничего плохого не случится.
Он замолчал.
Рената Львовна мягко спросила:
– А потом?
– Потом он ушёл из семьи. Через год примерно.
Тишина после его слов повисла не тяжёлая, а осторожная. Галина сама не ожидала, что спросит:
– А как вас зовут?
Он поднял глаза.
– Слава. Вячеслав Петрович.
– Очень красивое воспоминание, – сказала Галина тихо.
– Оно короткое, – ответил он. – Поэтому и красивое.
После занятия они вышли вместе.
Чай после группы
На улице было сыро и серо. Поздний октябрь. Возле поликлиники торговали мандаринами из картонной коробки.
– Вам в какую сторону? – спросил Слава.
– К метро.
– Мне тоже.
Они шли медленно. Галина – потому что берегла колено. Слава – потому что подстраивался.
– Вы давно ходите? – спросила она.
– Третью неделю.
– И помогает?
Он подумал.
– Не знаю. Иногда кажется, что да. Иногда наоборот.
– Это как?
– Начинаешь вспоминать одно – вылезает другое. Совсем не то, чего хотел.
– А чего вы хотели?
– Отца вспомнить нормально. Не как фотографию, а как живого. Голос, жесты. Как он чай наливал. Как ботинки ставил. А вместо этого вспоминаю, например, как мать плакала на кухне. Или как я в подъезде сидел после школы, потому что домой не хотелось.
– Зачем тогда ходите?
– Потому что если не вспоминать, то оно всё будто исчезает.
Они дошли до метро, но почему-то не разошлись.
– Хотите чаю? – неожиданно для себя сказала Галина. – Тут рядом есть буфет, правда, так себе.
Слава усмехнулся.
– Так себе – это иногда лучше всего.
Они выпили по стакану слишком крепкого чаю в пластиковых стаканчиках и съели по сухой ватрушке. Разговор пошёл легче. Выяснилось, что Слава живёт на Волжском бульваре, работает электриком в управляющей компании, развёлся давно, детей нет. Галина – живёт одна, муж ушел в девятнадцатом году, сын в Питере, звонит редко.
– А вы что хотели вернуть? – спросил Слава.
– Состояние.
– То самое утро?
– Да. Утро у бабушки. Чтобы опять хоть на минуту почувствовать, будто всё хорошо.
Слава покивал.
– Понимаю.
И по тому, как он это сказал, было видно, что правда понимает.
Обрывки памяти
После этого они начали встречаться по вторникам и четвергам – сначала потому, что совпадали занятия, потом потому, что привыкли идти вместе к метро, а потом и без всяких занятий.
Они говорили о вещах, о которых обычно почти ни с кем не говорят: о запахе школьных ранцев, о вате в ёлочных игрушках, о том, как раньше в подъездах мыли полы хлоркой, о вкусах дешёвых карамелек, о бабушкиных платках, о щелчке радиоточки на кухне.
Иногда один вспоминал за другого.
– У вас мужа как звали? – спросил однажды Слава.
– Господи. Борис. Конечно Борис, – ответила Галина и засмеялась, но тут же смутилась. – Представляете, иногда простейшее слово как будто проваливается. Вертится рядом, а не поймаешь.
– У меня так с именем первой собаки было, – сказал Слава. – Помнил, что рыжая и ухо порвано. А имя вылетело лет на десять. Потом соседка случайно сказала: "Как ваша Чапа?" И всё вернулось.
– Чапа?
– Чапа. Представляете?
Галина рассмеялась уже по-настоящему.
Постепенно они начали замечать одну вещь: чужие рассказы действительно оживляют собственную память.
Когда Слава подробно описал кухню своей матери – клеёнку с клубникой, газовую плиту, алюминиевый чайник с вмятиной, – Галина вдруг очень ясно вспомнила кухню бабушки Зои и поняла, что тот давний запах был не абстрактным "счастьем", а фасолевым борщом с ложкой уксуса в конце.
– Борщ, – сказала она вслух и даже остановилась посреди тротуара.
– Что борщ?
– Вот чем пахло тогда. У бабушки. Борщом. Господи, Слава, я пятьдесят лет не могла вспомнить.
Слава улыбнулся:
– Значит, не зря болтаем.
А когда Галина в ответ рассказала, как бабушка тихо пела за работой "Уж ты, ноченька, ночка тёмная", Слава вдруг замолчал, нахмурился и сказал:
– Странно. Мне кажется, моя мать тоже что-то такое напевала. Или не это… но похожее. Я никогда об этом не думал.
Так они и шли: один находит слово, другой – запах; один – жест, другой – интонацию.
Далее глава 2: