Знакомство их было столь же неизбежно, сколь и трагично. Они учились в одной школе, сидели за одной партой, и даже тогда, в эпоху поголовного увлечения астрономией и филателией, Нина Собакина отличалась редкостным талантом к скандалу. Она могла устроить разнос из-за медленно поданного ластика, а ее обида на то, что сосед по парте первым прочел свежую новость, не утихала неделями.
Юрий Хоботов, напротив, был воплощением олимпийского спокойствия. Высокий, сутулый, с глазами цвета старого чая, он обладал удивительным свойством не слышать того, что ему говорили, если это было сказано на повышенных тонах. Он оберегал Нину, как оберегают редкий, но очень взрывоопасный экспонат. Он носил ее портфель, уступал место в очереди за булочками и никогда не спорил, когда она доказывала, что дважды два — это пять, а все остальное - происки врагов.
Нина же, чувствуя эту броню спокойствия, полюбила единственное доступное ей оружие — ревность. Она ревновала его к одноклассницам, к учительнице пения, к статуе Ленина в холле и даже к его собственному отражению в витрине гастронома, потому что, по ее мнению, он слишком ласково смотрел на свое лицо.
— Ты опять смотрел на эту длинноногую из параллельного класса! — шипела она, хотя Юрий в тот момент рассматривал вывеску «Хлеб».
— Я смотрел на сайку, — устало отвечал Хоботов.
— Значит, сайку ты любишь больше, чем меня!
Они ссорились, мирились, снова ссорились, и этот маятник раскачивался все сильнее. К двадцати годам, когда они Ниной диплом колледжа был получен, а Юрию еще было учиться и учиться, так что перспективы казались туманными, маятник достиг такой амплитуды, что их решили поженить. Родственники со стороны невесты вздохнули с облегчением:
- Хоботов парень тихий, стерпит.
Родственники со стороны жениха прослезились:
- Нина у нас боевая, может, и его расшевелит.
Свадьба прошла бурно, весело. Нина устроила скандал из-за того, что на торте было мало крема, а Юрий впервые за вечер осмысленно произнес фразу:
- Я хочу пи_ва.
Это было началом семейной жизни.
В их распоряжении оказался дом бабушки Нины: скрипучий деревянный особнячок с мезонином, пахнущий сушеными яблоками. Молодые Хоботовы, воодушевленные идеей личного пространства, произвели капитальный ремонт. Юрий собственноручно выровнял полы, которые до этого имели уклон в сторону кухни, а Нина переклеила обои. Запах казеинового клея смешался с запахом яблок, они были счастливы. И от этого счастья родились двое детей: сначала мальчик, не по годам серьезный Степан, а затем девочка с громким голосом, которую назвали Екатериной, но почему-то все звали просто «Бяка».
В общем-то, жизнь наладилась. Юрий работал небольшой стоматологической клинике, ремонтировал зубы, а Нина заведовала отделом в сельпо, где оттачивала свое командирское мастерство на продавцах колбасы.
Все было бы хорошо, если бы не одно «но». Ровно через два месяца после свадьбы, Нина сказала Юрию: «Убирайся». Причина была величественной в своей абсурдности: Юрий, по мнению супруги, слишком громко дышал, когда она смотрела сериал про испанских грандов.
Юрий покорно собрал свой чемодан, доставшийся ему от деда, и ушел к товарищу на диван. Он не обижался, воспринимая это как издержки характера жены. Через неделю Нина явилась к нему сама, с плачем, с битьем посуды (которую предусмотрительно принесла с собой, чтобы не бить чужую), и они помирились.
Дальше - больше. С точностью швейцарских часов, каждые два месяца, в доме Хоботовых наступал локальный апокалипсис. Причины менялись, как перчатки: «Ты не так повесил полотенце», «Твоя мать слишком долго смотрит на Бяку», «Тебе приснилась чужая женщина».
Каждые полгода, в дни особо сильных геомагнитных бурь, Нина выгоняла Юрия окончательно и бесповоротно. Она запирала замки, выбрасывала его бритвенные принадлежности в форточку и кричала вслед так громко, что у соседей в радиусе трех кварталов сами собой в спиральки закручивались уши.
Но дни шли, утренник в садике Бяки сменялся родительским собранием Степана, и Хоботов, как верный пингвин, возвращался назад. Он ремонтировал кран, который успел протечь за время его отсутствия, мирился, и жизнь снова входила в колею, чтобы через два месяца вылететь из нее под аккомпанемент громкого мата.
Это повторялось двадцать раз.
Двадцать раз Юрий Хоботов уходил в закат с дедовским чемоданом. Двадцать раз он возвращался, неся в качестве трофея пакет кефира и новую терку для сыра, потому что старая куда-то задевалась.
Он привык. Дети привыкли. Соседи привыкли настолько, что перестали реагировать на крики, лишь иногда, услышав хлопок двери, спрашивали:
- Что, уже опять пошел?
Мир в доме держался на любви, на привычке и на том необъяснимом факте, что Хоботову категорически лень было искать новую квартиру. А Нина, уставшая от однообразия, каждый раз придумывала все более изощренные поводы. В двадцатый раз причиной послужило то, что Юрий почистил картошку и порезал для жарки не кружочками, а соломкой. Нина, закатив глаза, заявила, что это покушение на устои семьи и лично на ее нервную систему.
И вот наступил тот самый вечер, когда чаша терпения переполнилась не у Юрия, а у самой Нины. Ей надоела эта игра. Ей надоело, что он уходит спокойно, без истерик, словно уходит в магазин за хлебом. Ей хотелось драмы, разбитых сердец, стояния под балконом с оркестром, а Хоботов просто надевал пальто и говорил: «Ну, я пошел, созвонимся».
И Нина сказала:
- Все, хватит, я подаю на развод.
Юрий, возившийся в коридоре с пуговицей, которая отвалилась от его плаща, обернулся и спросил с искренним недоумением:
— А смысл? Я же все равно через неделю вернусь. Ты же сама знаешь. В двадцать первый раз я куплю новую терку, почищу картошку кружочками, и все будет хорошо.
Но Нина была непреклонна. В ней проснулся административный ресурс. Она устроила такую бумажную волокиту, что даже видавшие виды судейские чиновники протирали очки. Она доказала, что он слишком громко дышит, что его профессия «стоматолог по зубам неизвестного происхождения» не соответствует ее высокому званию заведующей сельпо, и что вообще, она женщина, которой нужны эмоции.
Брак расторгли.
Это произошло в серый, дождливый вторник. Степан и Бяка остались с матерью, потому что ей было жалко отдавать «этой тихоне» детей, хотя, если честно, тихоня Хоботов умел объяснять детям необъяснимое на пальцах, в то время как Нина умела только кричать:
- А ну быстро делать уроки!
Они стояли на пороге суда. Юрий смотрел на Нину, и впервые за двадцать лет в его глазах мелькнула искра.
— Ты уверена? — спросил он.
— Абсолютно, — рявкнула Нина. — Жить с тобой невозможно, ты как телефонный столб, только место занимаешь.
Судья, немолодой мужчина, равнодушно выслушал, принял решение брак расторгнуть. Хоботов взял свой портфель (новый, купленный после ухода) и пошел к выходу. Дети, стоящие на улице, смотрели на отца. Бяка уже открыла рот, чтобы зареветь, но Степан пихнул ее локтем:
- Не плачь, папа вернется. Он всегда возвращается.
Но Степан ошибался.
Именно в этот момент, когда Юрий перешагнул порог здания суда, в нем что-то щелкнуло. Не механизм, не пружина, а нечто иное. Он остановился под козырьком, где моросил дождь, и вдруг подумал:
- А ведь мне некуда возвращаться. И, самое главное, незачем.
Он не чувствовал горечи. Он чувствовал странную, абсолютную пустоту. Как будто его всю жизнь везли в товарном вагоне с завязанными глазами, а теперь высадили на перроне и сказали: «Живи, как хочешь».
Он посмотрел на свои руки. Руки помнили, как он гладил обои, как пилил доски, как менял прокладки в кране. И все это оказалось не нужно. Нина, которая кричала в суде, уже не казалась ему грозным ураганом. Она казалась ему маленькой, суетливой птицей, которая всю жизнь долбила клювом в одно и то же стекло, не замечая, что дверь открыта.
Вместо того чтобы пойти к себе в съемную квартиру, Хоботов пошел в парк.
Он понял, что за двадцать уходов он устал не от Нины, а от себя, своего терпения, которое теперь казалось ему не добродетелью, а трусостью.
Нина Собакина выходила из суда не просто победительницей, она парила над казенным полом. В ее темных глазах горел огонь, который не имел ничего общего со скорбью по разрушенной семье. Это был огонь триумфа, подкрепленный новой, срочной и головокружительной любовью.
Ее избранником стал Вася Кукушкин, водитель фургона с надписью «Молочные продукты». Широкоплечий, краснолицый, с руками, похожими на окорока, он был полной противоположностью Юрия: громкий, пахнущий соляркой и чесноком, и, что самое главное, умел слушать Нину. Он слушал ее истерики с раскрытым ртом, как слушают оперу, и даже поддакивал, когда она, размахивая теркой, объясняла ему, что он неправильно поставил в гараж машину.
— Васька, — кричала она. — Ты понимаешь, что это катастрофа. Колесо смотрит не на юго-запад, а на северо-восток.
— Ух ты! — восхищенно выдыхал Вася, для которого стороны света были тайной за семью печатями. — Как ты точно подметила!
В доме бабушки, где еще не выветрился запах хоботовского терпения, воцарился хаос новой эпохи. Вася развесил на кухне календари с девушками в бикини, забросал коридор грязными сапогами и разбил зеркало в прихожей, пытаясь изобразить танец маленьких утят. Степан и Бяка смотрели на нового «папу» с ужасом. Степан пытался объяснить Васе принцип действия выключателя, но Вася только отмахивался:
- Сынок, электричество — это дьявольщина, я в него не верю.
Первое время Нина была счастлива. Она могла кричать на Васю сколько угодно, и он не уходил в себя, как улитка, а расплывался в масляной улыбке. Но, как говорил классик, «привычка — великое дело». Ровно через полтора месяца, когда водительский восторг прошел, Нина поняла, что ей не хватает сопротивления. Это была борьба без противника. Кричать на Васю было все равно что кричать на стену с наклеенным календарем.
Однажды вечером, после того как Вася, по ее мнению, слишком громко жевал куриную ножку, Нина устроила скандал, достойный мирового театра. Она разбила чашку, подаренную мамой Юрию, и завопила:
— Ты, глупый и надоел мне! Вон отсюда!
Вася удивленно похлопал глазами. Терпения в нем было ровно столько, сколько в пустой жестяной банке. Он отставил тарелку, надел промасленный пиджак и, ни слова не говоря, вышел за дверь.
Так на горизонте Собакиной замаячило одиночество, о котором она так мечтала, сама того не подозревая. Она поплакала ровно три минуты, утерла слезы краем скатерти и осталась одна с двумя детьми, не новыми обоями и забытыми грязными сапогами Кукушкина в коридоре.
А в это время в другом конце города, в малюсенькой квартире Юрий Хоботов начинал новую жизнь. И новая жизнь эта звалась Катей.
Катя Мишутина работала в той же школе, где они давно учились, завучем по воспитательной работе. Она была маленькой, кругленькой, как колобок, с тихим голосом и огромными застенчивыми глазами. Всю жизнь, с первого класса, она любила Юрия. Она любила его сутулую спину, его шаркающую походку и его умение не замечать очевидного. Она писала ему записки в тетрадках по географии, но он, загипнотизированный скандалами Нины, находил их только через год, когда записки уже утрачивали актуальность.
Встреча произошла случайно, на автобусной остановке.