Они разговорились, Хоботов поделился, что в разводе, а Катя просто взяла его за руку (это был первый раз, когда кто-то взял его за руку без скандала) и сказала:
— Пойдем ко мне, я суп сварила.
Хоботов, шокированный отсутствием шума, послушно пошел за ней, как баран за пастухом. В Катиной квартире было тихо. На стенах висели вышитые крестиком картинки, на подоконнике цвела герань, а на полке стояли томики Чехова. И было у нее очень хорошо и спокойно.
Катя любила Юрия всегда сопливой любовью, молчаливой, безответной. Она не требовала от него ремонта кранов и правильной чистки картофеля, а просто кормила его супом, гладила его вещи и молчала. Хоботов, привыкший к жизни, как к непрерывной бомбежке, вдруг ощутил себя в зоне абсолютной тишины.
Но странное дело, он начал ловить себя на мысли, что скучает по звону разбитых тарелок. Он пытался спровоцировать Катю: говорил ей, что она неправильно солит суп, или что картинки на стенах вышиты в старомодном стиле. Катя в ответ только вздыхала и говорила:
- Ой, Юрочка, ты прав, я исправлюсь.
Она тут же доставала солонку и начинала новую вышивку. Это была безответная любовь в чистом виде, и от этого Хоботову становилось тошно.
Она связала ему свитер, который оказался ему тесен, потому что она боялась, что он замерзнет, ходила на цыпочках, когда он спал, вытирала пыль с его галстуков.
— Катя, — однажды спросил он, — ты можешь просто крикнуть? Ну, хотя бы для разнообразия?
— Что ты, Юрочка, — испугалась Катя. — У меня горло слабое.
Идиллия, за которую отдали бы полжизни иные скандалисты, была для Хоботова адом. Ему не хватало топлива для рефлексии. Он привык страдать, привык оправдываться, привык приносить жертвы в виде новой терки. А тут все принималось как данность, и от этого мир казался плоским.
Слухи текут быстрее, чем вода в весеннем ручье. Как только до Хоботова дошло известие, что здоровяк Кукушкин, не выдержав характера бывшей супруги, покинул поле боя, и что Нина Собакина осталась одна, в его организме произошел сбой.
Он сидел на кухне у Кати, пил чай с вареньем и вдруг почувствовал странное волнение. В ушах зазвенел гул, как перед грозой. Он понял: там сейчас тишина. Та самая тишина, которую она так боится, а он единственный человек, способный эту тишину нарушить. Он ее личный, профессиональный слушатель скандалов на все времена.
Катя в этот момент крошила салат нарезной соломкой, стараясь угодить мужу. Хоботов встал, прошел в комнату, открыл шкаф и начал лихорадочно закидывать в свой вечный чемодан вещи: носки, галстук, фотографию детей (которую Катя добросовестно поставила в рамочку на тумбочку).
— Юрочка, ты что? — ахнула Катя, заглядывая в дверь с ножом в руке. — Ты в командировку?
— Катя, — сказал Юрий сухо, — прости, ты хорошая. Ты очень хорошая. Ты лучшее, что случалось в моей жизни, но я к ней привык. Я должен идти.
И он вышел. Катя стояла посреди кухни, держа в руке огурец, и молчала. Она не кричала ему вслед, не била посуду, не проклинала, просто села на стул и заплакала так тихо, что этот плач был слышен только герани и вышитым рисункам.
А Хоботов, сжимая в потной ладони ручку чемодана, летел по улицам. Он пыхтел, толкал прохожих, наступал на ноги старушкам, но не замечал этого. Он мчался в старый бабушкин дом, как на пожар. Он стучал в дверь кулаками так, что дрожала ручка.
Дверь открылась. На пороге стояла Нина, брошенная Кукушкиным, с растрепанными волосами и опухшими от слез глазами. Увидев его, с чемоданом, запыхавшегося и нелепого, она не выдержала. Она уже открыла рот, чтобы заорать: «Ты что, снова приперся?», но в этот момент Хоботов перебил ее.
— Молчи, я сам.
Он вошел, в доме было пусто, на полу валялись Васины сапоги. Хоботов снял пальто и прошел на кухню. Там стояла все та же старая терка, которую она так и не выбросила.
Они снова помирились. Степан и Бяка встретили отца с восторгом, особенно Бяка, которая обожала, когда папа щекотал её пяточки.
Но золотое время длилось недолго.
Прошло полгода. Сначала все шло по накатанной. Хоботов жил здесь, как дома, чинил краны, спал на диване, который помнил все его 21 уход. Нина была на удивление смирной. Она даже пыталась готовить, но у неё пригорало все, кроме скандалов.
Однако человеческая природа не терпит пустоты. Через четыре месяца Нина снова начала придираться: сначала к тому, что он закрывает дверь туалета с хлопком, потом к тому, что он слишком громко дышит ночью. Хоботов терпел, держался, как скала. Но однажды вечером, когда он сказал, что хочет просто полежать на диване и посмотреть телевизор, Нина взорвалась.
— Ты опять, — заорала она. — Ты только и умеешь, что лежать, как Вася. Ты такой же неумный, только без колес!
Хоботов молчал, смотрел на неё. Потом встал, подошел к окну и прижал нос к стеклу, разглядывая дождь.
— Нина, — тихо сказал он. — Зачем мы это делаем?
— Что делаем?
— Зачем мы двадцать раз расставались и сходились? Зачем я ушел от Кати, которая любит меня молча и преданно, к тебе, которая любит меня только когда я ухожу?
Нина застыла. Она не привыкла к философским вопросам. Ее оружие было грубее.
— Ты хочешь сказать, что я плохая? — истерично взвизгнула она.
— Ты замечательная, — сказал Хоботов с такой тоской, что Нина поперхнулась. — Ты замечательная, но я устал быть громоотводом. Я хочу просто быть счастливым.
Нина схватила ту самую терку для сыра, которую он принес в двадцатый приход, и швырнула её в стену. Терка, верой и правдой служившая символом их примирения, с глухим стуком упала на пол, расколовшись пополам.
— Вон! — завопила она. — Найди свою Катю, пусть она тебе сопли вытирает, старый ты мешок.
Юрий посмотрел на половинки терки и тяжело вздохнул. Он был слишком стар для этого (морально стар). Он понял, что этот брак изначально был построен на дефектном материале. Как советский автомобиль, который ездит только тогда, когда его пинают ногой.
Он молча собрал свои вещи, которых у него в этом доме было немного: старый свитер, который когда-то связала Катя (теперь уже бывшая Катя), и дедовский чемодан. Нина стояла в прихожей и буравила его взглядом, ожидая, что он сейчас упадет на колени, как делал это в молодости.
Но Хоботов не упал.
Он открыл дверь, вышел на крыльцо и сказал коротко:
— Прощай.
Нина хотела крикнуть: «Через неделю придешь!», но прикусила язык.
И когда дверь захлопнулась, в доме воцарилась та самая тишина, которую она ненавидела больше всего на свете. Тишина, которая кричала громче любого скандала.
А Хоботов брел по пустой улице, сжимая в руке чемодан.
После того как дверь за Юрием Хоботовым захлопнулась в последний (уже который по счету последний) раз, Нина Собакина не стала предаваться унынию. Она не стала рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом. Напротив, она встала перед зеркалом, поправила прическу, подвела губы ярко-алой помадой и торжествующе усмехнулась своему отражению.
— Подумаешь, — сказала она зеркалу. — Ушел. Да я королева! За мной очередь выстроится до самого сельпо!
И она зажила новой, показной, демонстративной жизнью. Она ходила по улицам гордо, с высоко поднятой головой, кокетливо поглядывая на прохожих. Она специально появлялась в тех местах, где могла встретить Хоботова: у булочной, в парке, у входа в стоматологический кабинет. Она заходила в гости к общим знакомым и начинала громко, на весь дом, рассказывать, какой у нее новый поклонник. Поклонника не было, но это не имело значения. Главное, чтобы Юрий слышал, какая она востребованная, как ее ценят и как он, бедный, недооценил сокровище.
Она играла в эту игру с упорством одержимой. Однажды, встретив Хоботова у гастронома, она остановилась, томно прикрыла глаза и сказала:
— Юра, ты такой бледный и несчастный. А у меня, знаешь ли, жизнь кипит. Ну как ты там, скучаешь?
Юрий, который в тот момент нес банку томатного сока и буханку черного хлеба, посмотрел на нее своими спокойными глазами. Он смотрел на бывшую жену и видел не королеву, а просто женщину, слишком громко играющую в театр.
— Скучаю, — сказал он в ответ, и это была чистая правда. — Скучаю по детям, только это важно.
Нина не поняла подвоха. Она сочла его ответ за поражение, за слабость, за тоску по ее королевской персоне. Она облизнула губы и почувствовала себя победительницей. Еще бы! Бывший муж страдает, а она порхает, как бабочка.
Но Хоботов уходил все дальше. Он уходил не от нее, он уходил в себя. И там, в глубине этой тихой заводи, все чаще и чаще всплывал образ Кати Мишутиной, той самой кругленькой, с тихим голосом и вышитыми картинками. Он вспоминал, как она кормила его супом, как застенчиво улыбалась и как молчаливо приняла его предательство, когда он сбежал к Нине.
Вспоминая это, Хоботов чувствовал себя последней ско***ой. Он предал единственного человека, который любил его без условий, без скандалов, без требований. И вот теперь, когда Нина разыгрывала перед ним спектакль «Королева и нищий», он понял, что ему плевать на королеву. Ему хотелось обычного, человеческого тепла. Ему хотелось Кати.
Как выяснилось, Катя, не выдержав позора и одиночества, уехала. Она продала квартиру с картинками и перебралась в соседний поселок городского типа, где жила ее тетка. Она устроилась завучем в местную школу, где учеников было меньше, чем учителей, и тихо жила, смиренно неся свой крест разбитой любви.
Хоботов узнал об этом от общих знакомых. И вот тут с ним случилось то, что не случалось с ним никогда в жизни. Вместо олимпийского спокойствия в его душе родился настоящий, мужской азарт. Он вдруг понял, что если он потеряет Катю сейчас, то всю оставшуюся жизнь будет смотреть на Нину, выслушивать ее истерики и помнить, что он променял покой на ад. Он так и не понял, почему боится этого.
Тем временем Нина продолжала свою кампанию. Очередная их встреча произошла в парке, на скамейке. Нина подсела к нему, обмахиваясь веером, который на самом деле был сделан из старой газеты, и заявила:
— Ну что, Юрик, смотришь на меня? Понял, какая я красавица? У меня, знаешь, очередь стоит из ухажеров. И все такие кавалеры - пальчики оближешь. А ты тут сидишь, скучный. Скажи спасибо, что я с тобой разговариваю. Благодари судьбу!
Она ожидала, что он упадет к ее ногам и будет умолять вернуться. Но Хоботов поднял на нее глаза, на его лице не было ни страдания, ни ревности, которую она так старательно провоцировала.
— Спасибо, — сказал он.
Нина даже опешила.
— Что? — переспросила она.
— Я говорю, спасибо тебе, что ты такая. Спасибо, что ты королева и что за тобой очередь.
Он встал со скамейки и посмотрел на нее сверху вниз. Нина побледнела.
— Юра, ты куда? — спросила она, и в голосе ее впервые за много лет прозвучала нотка испуга.
— К любимой женщине, — ответил Хоботов и пошел прочь. И походка его была легкой, почти танцующей.