Она назвала меня импотентом при гостях.
Не на кухне. Не шёпотом. А прямо за столом. При Паше и его новой девушке, Ленке.
— А мой-то, — Алина кивнула на меня и скривилась, — уже полгода как в спячке. Наверное, на работе перетрудился. Или просто возраст.
Ленка покраснела. Паша хохотнул. Алина смотрела на меня с вызовом. Ждала. Я сжал вилку. Сказал:
— Кто хочет добавки? Мясо ещё есть.
Паша заржал громче. Алина фыркнула и демонстративно налила себе вина. Я встал и пошёл к плите. Открыл сковородку. Перевернул котлеты. Руки не тряслись. Руки вообще не тряслись уже полгода. С того самого дня, как я всё понял.
А понял я в тот вечер, когда Паша забыл у нас свою зажигалку.
Они «смотрели кино» в гостиной. Я был в спальне. Алина зашла, сказала, что Паша уже уходит, и пошла в душ. Я вышел в коридор попить воды. Паша стоял в прихожей, завязывал шнурки. На тумбочке лежала его зажигалка — старая, Zippo, с выгравированным орлом. Я потянулся отдать.
— О, Паш, зажигалка твоя...
— Да оставь, — сказал он и осёкся.
Потому что я уже смотрел на неё. На зажигалку. Которую видел каждое утро на нашей тумбочке в спальне. Уже месяц. Каждое утро.
Я думал, Алина купила. Или нашла. А это была его зажигалка. И лежала она там, где спит она.
Паша понял, что я понял. Мы стояли молча секунд пять. Он открыл рот. Закрыл. Взял зажигалку. Вышел.
Я зашёл в спальню. Сел на кровать. На тумбочке — её книга. Недочитанная. Больше ничего.
На следующий день я не стал проверять телефон. Просто начал смотреть. По-другому. Как смотрят на неисправный механизм.
И картинка сложилась.
Она перестала меня унижать год назад. До этого — каждый день: «ты никто», «у тебя руки не из того места». А потом вдруг тишина. Не потому что полюбила. Потому что перестала нуждаться во мне даже как в груше для битья. У неё появился другой зритель.
Паша.
Я начал замечать мелочи. Она перестала есть дома — диета. Но я видел чеки из ресторанов. Новый парфюм. Старый покупала раз в год, новый — раз в два месяца.
Интим пропал совсем. Теперь просто говорила: «Голова болит». И отворачивалась к стенке.
Я не лез. Знал: она думает о нём. И брезгует мной.
Один раз попытался обнять. Без намёка. Она дёрнулась, как от удара током.
— Ты чего?
— Жарко.
Жарко было в ноябре. С открытой форточкой.
Я отпустил. И больше не пытался.
Месяц назад я сломался. Встал в три ночи. Она спала. Взял её телефон. Пароль — дата нашей свадьбы. Она его не меняла ни разу.
Прочитал переписку. Всю.
«Он опять сегодня молчал. Сидел и смотрел в одну точку. Мне аж страшно стало».
«Не боись. Он же тряпка. Ты сама говорила».
«Ну да. Но всё равно. Вдруг сорвётся».
«Не сорвётся. Он не умеет».
Я отложил телефон. Подошёл к окну. Холодный воздух ударил в лицо. Они обсуждали меня. Как проблему. Как больную собаку, которую пора усыпить. Но пока не усыпляют — она ещё приносит тапочки.
В ту ночь я не спал. Сидел на кухне до утра. Пил чай. С сахаром. Хотя сахар мне нельзя.
Утром она вышла на кухню.
— Ты чего помятый? Опять не спал?
— Не спал.
— Ну и дурак. Себе дороже.
Ушла на работу. Даже не обернулась.
А в пятницу были гости. Паша привёл Ленку — новую девушку. Молодую совсем. Лет двадцать пять. Худая. Смешливая. Алина была сама любезность. Суетилась. Наливала. Улыбалась.
И вот — «импотент». За столом.
Я промолчал. Но в этот раз что-то внутри лопнуло. Не громко. Как нитка, которую долго перетирали.
После ужина Паша с Ленкой ушли. Алина мыла посуду. Я встал в проёме двери.
— Алин.
— Чего?
— Как долго ты с ним спишь?
Она замерла. Руки в мыльной воде. Не обернулась.
— Ты о чём?
— О Паше. Как долго?
Тишина. Капли из крана. Она вытерла руки полотенцем. Повернулась. Глаза — ноль эмоций.
— Догадался наконец. Молодец. Год. Может, чуть больше. А что?
Вот это «а что?» меня добило. Не признание. А то, как она это сказала. Как будто я спросил, сколько стоит хлеб.
— Почему ты мне не сказала? — горло пересохло.
— А что бы это изменило? — она пожала плечами. — Ты бы ушёл? Нет. Ты всегда остаёшься.
Она была права. Я стоял. Она ждала. Потом ухмыльнулась и пошла в спальню. С порога бросила:
— Хочешь поговорить — давай завтра. Я устала.
Дверь закрылась.
Я сел на пол в коридоре. Прислонился спиной к стене. Уткнулся лбом в колени и выдохнул так, что горло свело. Плечи дрожали. Не плач. Разрядка. Будто отпустило что-то, зажатое годами.
Потом встал. Зашёл на кухню. Достал нож. Начал резать хлеб. Ровно. Аккуратно. Как она любила. Тонкие ломтики. Один. Второй. Третий. И вдруг швырнул нож в раковину. С грохотом.
— Ты там живой? — крикнула она из спальни.
— Живой.
Я не спал всю ночь. Ходил по квартире. Смотрел на вещи. На её халат. На её кружку. На её книгу. Думал: что делать? Уйти? Остаться? Ударить?
Утром позвонил Паше.
— Приходи. Без Ленки. Поговорить надо.
— О чём?
— О женщинах.
Он приехал через сорок минут. Вошёл. Не разуваясь. Прошёл на кухню. Сел на мой стул. Мой любимый. У окна.
— Ну? — сказал он.
Я стоял у плиты. Чайник кипел. Смотрел на его отражение в стекле духовки.
— Она мне сказала, Паш.
— Что сказала?
— Всё.
Он помолчал. Откинулся на спинку стула.
— И чё? Сильно злой?
— А ты как думаешь?
— Думаю — нет. Ты же у нас терпеливый.
Он не отрицал. Не покраснел. Сидел на моём стуле и говорил со мной как с младшим братом.
Я повернулся.
— Ты мой друг, Паш.
— Допустим.
— Двадцать лет. Школа. Армия. Ты у меня на свадьбе свидетелем был.
— Было дело.
— Ты с моей женой спал. Год. В моей квартире. На моей кровати. Пока я тут чай пил.
Он вздохнул. Достал телефон. Положил на стол.
— Вить, давай без драм. Ты сам виноват.
— Что?
— Ты сам. Думаешь, бабе нужен мужик, который молчит? Который режет хлеб и в стену смотрит? Ей эмоции нужны. Ты ей их давал?
У меня перехватило дыхание. Не от обиды. От простоты, с которой он это сказал. Как будто я сам напросился.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Она тебя терпела, потому что я говорил: потерпи, скоро уйдём. А ты даже разозлиться не можешь.
Я смотрел на него. На его уверенное лицо. На руки на моём столе.
— То есть это я виноват?
— Ну а кто? — он развёл руками.
Я выдохнул. Коротко. Зло. Сжал челюсть.
— Ладно.
— Что ладно?
— Раз я виноват, давай по-твоему. По-честному.
Я сел напротив. Взял его за запястье. Сильно. До побелевших костяшек.
— Паш. Ты мне как брат. Поэтому по-братски. Забирай её. Прямо сейчас.
Он попытался вырвать руку.
— Ты чё несёшь?
— Забирай. Она твоя. Я от неё устал. Прямо сейчас. Уводи.
Он дёрнулся. Я не отпускал.
— Ты больной. Отпусти.
— А что? Ты же хотел. Ты год её обслуживал. Заслужил. Я тебе её дарю. Вместе с её истериками. Вместе с её “ты не так хлеб режешь”. Вместе со всем, что я терпел.
— Отпусти, — голос стал другим. Испуганным.
Я отпустил. Он резко встал. Стул отъехал и ударился о подоконник.
— Ты псих.
— Нет, Паш. Я просто перестал быть терпеливым. Ты сам сказал — бабам нужны эмоции. Вот. Получай.
Из коридора раздался голос:
— Что здесь происходит?
Алина стояла в дверях кухни. В халате. Волосы собраны. Глаза прищурены. Слышала всё.
— Вы чего устроили?
— Я ему тебя отдаю, — сказал я. — По-дружески.
Она посмотрела на Пашу. Он стоял у окна. Растерянный.
— Чего?
— Ты слышала. Забирай её, Паш. Она хорошая. Готовит вкусно. Убирается. Только орёт много. Но ты привыкнешь.
Алина шагнула ко мне.
— Ты совсем поехал?
— Нет. Я в порядке. Первый раз за год.
— Ты... ты никто! — ткнула пальцем в грудь. — Ты тряпка!
— Да. Тряпка. Которая тебя десять лет тащила. Которая молчала, когда ты орала. Которая терпела, когда ты с ним.
Я кивнул на Пашу.
— И теперь эта тряпка говорит: всё. Хватит. Забирай её, Паш. Или боишься?
Паша молчал. Алина переводила взгляд с меня на него.
— Ты чего молчишь? — крикнула она ему.
— А что говорить? — буркнул он. — Он реально больной.
— Ах я больной? — я встал. — А ты кто? Друг, который год за моей спиной...
— Да пошёл ты! — Паша схватил куртку. — Алин, поехали.
— Куда?
— Ко мне. Собирайся.
— Подожди...
— Что «подожди»? Сама говорила — уйдём. Вот он нас сам выгоняет. Отлично. Собирайся.
Она замешкалась. В глазах мелькнуло что-то. Не страх. Расчёт.
— Я не готова, — сказала она.
— Что?
— Я не готова вот так. Сейчас. Мне надо подумать.
— Ты год думала! — он повысил голос. — Год! Каждый день: «Давай подождём, давай ещё чуть-чуть». Что ждать-то? Он сам нас выгоняет!
— Я думала, всё само как-нибудь решится... — сказала она тихо.
Паша замер. Посмотрел на неё. Потом на меня. Потом опять на неё.
— Решится? — переспросил он. — Ты серьёзно? Ты год мне мозги делала, а теперь «само решится»?
Она молчала.
— Ну и отлично, — сказал он. — Тогда я сам. Без тебя.
Рванул к выходу. Алина — за ним.
— Паша! Паш, подожди!
Хлопнула дверь. Потом ещё одна — входная. Тишина.
Я сел на стул. Свой. У окна. Чайник выкипел.
Никому не звонил. Отключил телефон. Лёг спать. Первый раз за долгое время — без мыслей. Без ожидания. Без надежды.
---
Она вернулась на следующий день.
Я сидел на кухне и ел. Хлеб с маслом. Толстый кусок. Неровный. Как хотел. Ключ повернулся в замке. Вошла. Без Паши. С сумкой.
— Я вернулась, — сказала она с порога.
Я прожевал. Запил чаем.
— Зачем?
— Поговорить.
Села напротив. Достала сигареты. Закурила. Прямо на кухне. Раньше орала, если я хоть зажигалку доставал.
— Он меня бросил, — сказала она.
Я молчал.
— Слышишь? Бросил. Сказал, что я истеричка и не хочет.
Я откусил ещё хлеба. Она затянулась. Выпустила дым в потолок.
— Я хочу остаться.
Я поднял глаза.
— Нет.
— Что?
— Нет. Не останешься.
Она затушила сигарету прямо о тарелку. Мою тарелку. С хлебными крошками. Поднялась.
— Вить. Ты же меня любил.
Я молчал.
— Любил ведь? — голос дрогнул.
Я поставил кружку на стол. Посмотрел на неё.
— Любил. Давно.
— А сейчас?
Я не ответил. Она выдержала взгляд секунд пять. Потом отвела глаза. Взяла сумку.
— Ясно.
Пошла к двери. Остановилась в проёме.
— Ты даже простить не можешь. А я ведь вернулась. Не к нему. К тебе.
Я продолжал молчать. Она постояла ещё немного. Потом хлопнула дверью.
Я сидел и допивал чай. Холодный. С сахаром. Прислушивался к звукам в подъезде. Тишина.
Встал. Подошёл к окну. Она выходила из подъезда. Без шапки. С сумкой через плечо. Остановилась. Закурила. Постояла у подъезда. Потом медленно пошла к остановке. Я смотрел, пока она не исчезла за поворотом.
---
Только честно. Если человек вернулся не потому, что его поймали, а потому что его бросили — это вообще раскаяние? Или просто неудачная попытка уйти?