— Слушай, Андрюх, дай сотку до пенсии.
Болгарка взвизгнула и заглохла. Я стянул запылённые очки.
— Михалыч, ты совсем? Какой я тебе Андрюх?
Сосед заморгал. Кадык дёрнулся. Он что-то пробормотал — обознался, извини, бес попутал — и ушёл к себе, чуть не сбив плечом калитку.
Я остался стоять посреди двора. Рука сама сжимала рукоять болгарки. Пот заливал глаза.
Третий раз за месяц. Сначала тётя Надя в магазине: «Андрей Васильевич, вам хлеб без горбушки, как обычно?» Я улыбнулся — старуха путает. Потом баба Вера на остановке — глянула на меня и перекрестилась мелкими щепотками, быстро-быстро. Я отвёл взгляд, списал на деревенские странности.
Теперь Михалыч.
Я зашёл в дом. Лена резала салат. Нож стучал по доске часто и нервно.
— Чего Михалыч меня Андреем назвал?
Нож замер на полудвижении.
— Пьющий он. Путает всех подряд.
— Тётя Надя тоже пьющая? Баба Вера с бодуна крестится при виде меня?
Она бросила нож в раковину. Звякнуло о металл.
— Паш, отстань от меня. Деревня старая, память дырявая, все всех путают. Забудь.
— Что вы все скрываете?
— Ничего! — она почти крикнула. — Ужинай давай.
Я не стал ужинать. Вышел во двор. Сел на ступеньки. Закурил. Где-то глубоко внутри зудело — так зудит старый шов перед дождём.
---
Ночью я не спал. Слушал, как она дышит.
Ровно. Но слишком часто. Она тоже не спала. Мы лежали в темноте и слушали дыхание друг друга, как два зверя перед схваткой.
А потом, когда уснула, она заговорила во сне.
— Андрей... пожалуйста... не надо...
Я замер. Мышцы свело.
— Андрей, я всё сделаю. Только не бей. Прошу тебя.
Она всхлипнула. По лицу потекли слезы. Она спала. И плакала.
Я сел на кровати. В ушах зашумело, как перед обмороком.
Она назвала меня Андреем. И просила не бить.
Я никогда в жизни не бил жену. Ни разу.
---
В шесть утра я уже стоял у гаража Михалыча. Он вышел с кружкой кофе, в трусах и растянутой майке с выцветшим «СССР». Увидел меня — осёкся.
— Ты чего в такую рань?
— Кто такой Андрей?
— Паш, ну чего ты начинаешь с утра пораньше...
Я шагнул к нему.
— Я тебя сейчас этой кружкой умою. Кто. Такой. Андрей.
Он поставил кружку на верстак. Достал сигарету. Руки дрожали.
— Ты — Андрей. Андрей Смирнов. Жил здесь восемь лет назад. Пил как сволочь. Ленку бил так, что мы её два раза в больницу возили. Один раз ты за ней с топором гнался через огород. Я тебя скрутил. Саня с третьего дома помогал. Ты орал, что всех порешишь. Пена изо рта.
— Врёшь, — сказал я.
Михалыч замолчал. Отвёл глаза.
— Это не я. Это не мог быть я.
— Паш...
— Все вы врёте! Сговорились!
Я рванул к нему. Он отшатнулся, вскинул руки. И тут я увидел шрам у него на предплечье — старый, рваный, будто кто-то полоснул ножом.
— Вот этот шрам, — сказал Михалыч тихо. — Это ты меня пырнул. Кухонным ножом. Когда я Ленку оттаскивал. Забыл?
Я замер. Смотрел на шрам. Потом на свои руки. На шрам между пальцами. На старую татуировку — букву «А» на костяшке. Я всегда думал — армия.
— А потом психоз, скорая, кома. Врачи сказали — мозг сам отключил всё, что ты натворил. Защита такая. Когда очнулся, ты не помнил даже, как тебя зовут. Ленка тебя заново учила — ложку держать, говорить. Имя дала другое — Павел. Сказала: «Теперь ты другой человек». И попросила всех нас — если Андрей не вернётся, пусть Павел живёт спокойно.
— А документы? — спросил я. — Паспорт?
— Сам поменял. Через месяц после больницы. Пошёл в паспортный стол и сказал: «Андрей умер. Теперь я Павел». Ленка не подделывала ничего, если ты об этом. Ты сам хотел забыть.
Я стоял и не чувствовал лица. Как после удара — онемение и гул.
— А Серёжа? — спросил я. — Кто такой Серёжа?
Михалыч поперхнулся дымом.
— Откуда ты знаешь...
— Говори.
— Серёжа — сосед с соседней улицы. Он Ленку спасал, когда ты зверел. Забирал её к себе, прятал. Любит он её. Всегда любил. Ещё до тебя.
Я развернулся и пошёл к дому. Михалыч что-то кричал в спину. Я не слушал.
---
Лена стояла у плиты. Жарила яичницу. Масло шипело.
— Ты жила с Андреем, — сказал я с порога. — А теперь живёшь с Павлом. А спишь с Серёжей.
Она замерла. Яичница пригорала, дым поднимался к потолку. Она не оборачивалась.
— Ты с ним сейчас спишь?
— Всё началось, когда ты был в командировке.
— Почему?
Она повернулась. В глазах — ничего. Как вода в колодце.
— Потому что он знает меня. А ты знаешь только того человека, которым стал потом.
Я схватил кружку со стола и швырнул в стену. Осколки брызнули ей под ноги. Она дёрнулась — рефлекс, мгновенный, животный. Прикрыла лицо локтем.
И тут же опустила руку. Выпрямилась. Посмотрела на меня — и я увидел то, чего не видел раньше. Она смотрела на мужа. И ждала удара.
Я не ударил.
— Ты сломал мне руку, — сказала она спокойно. Голос ровный, как у врача. — Два ребра. Челюсть. Один раз душил, пока соседи не выбили дверь. Ты этого не помнишь. А я помню. Каждую ночь помню.
Я стоял и не мог вдохнуть. Воздух застрял где-то в горле.
— Я не знаю, кто ты, — сказала она. — Тот, кого я боялась — умер. Тот, кого я люблю — я сама его придумала. А ты просто мужик, который живёт в моём доме.
Я взял куртку и вышел.
---
Дом Серёжи я нашёл сразу. Третий по улице. Калитка облезлая, краска висит лохмотьями. Во дворе — поленница дров, собачья будка, мотоцикл без колеса в луже машинного масла. Пахло бензином и старой штукатуркой.
Я постучал.
Вышел мужик. Тяжёлый, лет пятидесяти. Руки в масле по локоть. Увидел меня — и замер.
— Ты, — сказал он.
— Я.
Мы стояли друг напротив друга. Он смотрел без страха. Скорее с брезгливостью. Как смотрят на вещь, которую давно пора выбросить.
— Ты спал с моей женой.
Он сплюнул на землю. Растёр подошвой.
— Твоя жена три раза лежала в больнице после тебя. Я её туда отвозил. На своей машине. У неё были сломаны рёбра. И рука. И челюсть. Она месяц ела через трубочку. А ты спрашиваешь, спал ли я с ней?
— Это был не я.
— Это был ты, — он шагнул вперёд. — Вот эти руки. Вот эта рожа. Ты просто не помнишь. А она помнит. И я помню. И Михалыч помнит. И тётя Надя помнит. И баба Вера крестится до сих пор.
— Ты её любишь?
— Люблю. Двадцать лет. До тебя ещё. Думаешь, я герой? — он усмехнулся криво. — Да я сто раз хотел тебя придушить. Она останавливала. Говорила — не надо, он всё равно мой муж. И сейчас выберет тебя. Она всегда тебя выбирает.
Я развернулся и пошёл к калитке.
— Эй! — крикнул он в спину. — Если ты ей хоть слово поперёк скажешь — я приду. И мне плевать, кого ты там из себя строишь. Павла, Андрея, хоть папу римского.
Я не обернулся.
---
На следующий вечер я увидел их вместе.
Шёл из магазина. Пакет с хлебом и кефиром оттягивал руку. Сам не знаю почему, но свернул на соседнюю улицу.
И увидел.
Она стояла у калитки Серёжи. Он держал её за плечи. Она уткнулась лицом в его грудь и плакала. Плечи вздрагивали. Он гладил её по голове и что-то говорил — тихо, на ухо. Она подняла лицо. Он вытер её слезы большим пальцем. Она улыбнулась.
Так, как мне никогда не улыбалась.
Я стоял за углом и смотрел. Пакет врезался в пальцы. Челюсть сжалась до желваков.
Хотелось выйти. Врезать ему. Схватить её за шкирку. Утащить домой.
Я не вышел.
Я смотрел, как она плачет на плече у другого мужика. И понимал — это я довёл. Не Павел. Андрей. Тот, кого я не помню, но кто до сих пор живёт в её снах.
Она поправила волосы. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Она закрыла глаза.
Я развернулся и пошёл домой. Пакет порвался. Хлеб упал в грязь. Я не стал поднимать.
---
Лена вернулась через час. Я сидел на кухне. Передо мной стояла початая бутылка. Я не пил. Просто смотрел на неё. Водка пахла на всю кухню.
— Я видел тебя, — сказал я. — У Серёжи.
Она села напротив. Молча.
— Ты сказала — один раз. Месяц назад.
— Я соврала.
— Давно?
— Полгода. Почти. С того раза в командировку. Так и тянется.
Я кивнул. За окном темнело.
— Ты его любишь?
— Я не знаю. Он знает меня. Ты — нет. Ты знаешь только того человека, которым стал потом. А мне иногда надо, чтобы кто-то знал всё.
— Но живёшь ты со мной.
— Живу. Потому что ты ни разу меня не ударил. Потому что я сама тебя выдумала и не хочу терять.
Я отодвинул бутылку.
— А если я сейчас уйду?
— Я пойму.
— А если останусь?
Она долго молчала.
— Не знаю. Может, перестану к нему ходить. Может, нет.
Я встал. Надел куртку.
— Ты уходишь? — спросила она.
Я не ответил. Вышел. Сел на ступеньки. Закурил.
---
Михалыч подошёл к забору. Грязный, потный, с тяпкой.
— Ну чё? Поговорили?
— Поговорили.
— И чё?
— Ничё.
Он постоял, переложил тяпку из руки в руку.
— Слышь. Тот Андрей, которого я помню, он бы сейчас уже крушил всё. А ты сидишь и куришь.
— И что?
— Ничего. Может, ты и правда другой. А может, и нет. Мне-то какое дело.
Он сплюнул и ушёл к себе.
Я сидел и смотрел на окна спальни. Там горел свет. Лена не ложилась. Ждала. Или не ждала — кто её разберёт.
Я потушил окурок о подошву. Встал. Подошёл к двери. Положил руку на ручку.
И убрал.
Развернулся. Сел в машину. Завёл мотор.
В зеркале заднего вида зажёгся свет на крыльце. Лена вышла. Стояла в дверях и смотрела.
Я нажал на газ.
На выезде из посёлка остановился. Дорога уходила в темноту. Город — сорок минут. Съёмная квартира, работа, жизнь с чистого листа. Второй раз за десять лет.
Руки лежали на руле. На костяшке — буква «А». Андрей. Я сам сменил имя. Сам хотел забыть.
Но шрам на руке Михалыча — от моего ножа. Рёбра Лены — от моих кулаков.
Я заглушил мотор. Посидел минуту. Завёл снова.
И поехал. Вперёд. В темноту.
Теперь я знал, от кого бегу. Не от Андрея. От себя.
---
Она спит с тем, кто спасал её от меня. Я вообще имею право голос подавать — или мне лучше молчать в тряпочку?