Машка сидела у двери с его тапками.
— Убери, — сказал Сергей.
— Это дяди Виталика. Он придёт.
— Не придёт.
— Почему?
— Потому что он...
Жена резко повернулась от плиты. Половник застыл в воздухе.
— Серёжа! При ребёнке!
— А что «при ребёнке»? Она всё равно не понимает. А ты понимаешь. Где Виталик?
— Я уже сказала — не знаю.
— Ты ему звонила?
— Ну… да.
— Сколько раз?
— Я не считала. А что?
— Просто интересно, сколько раз нужно позвонить человеку, который не берёт трубку, чтобы понять, что ты ему не нужна.
Лена положила половник на стол. Медленно, как будто он был стеклянный. Лицо у неё стало белым — не испуганным, а каким-то обморочным.
— Ты что, знаешь?
— Знаю? Я знаю, что ты кладёшь телефон экраном вниз. Я знаю, что ты купила тест на беременность и не сказала мне. Я знаю, что в твоей машине воняет его грёбаным освежителем. Что ещё я должен знать?
Лена схватилась за край стола. Побелели костяшки.
— Тест… откуда ты…
— Банковская выписка, Лен. Общий счёт. Триста восемьдесят рублей, аптека у дома. Ты что, думала, я не увижу?
— Я хотела сделать сюрприз. Мы же планировали третьего.
— До того, как у нас что-то было? Или после?
Она открыла рот. Закрыла. Отвернулась к плите.
— Я не обязана перед тобой отчитываться за каждый поход в аптеку.
— Обязана. Когда тест куплен через два дня после того, как ты якобы «задержалась у подруги». Какой сюрприз, Лен? От кого сюрприз?
— От тебя! — она почти выкрикнула. — От тебя, Серёж, от кого же ещё!
— Тогда почему ты сейчас орёшь, а не улыбаешься?
Она замолчала. В тишине было слышно, как Машка в коридоре перекладывает тапки с места на место.
— Я не знаю, где Виталик, — сказала Лена тихо. — Я ему звонила. Он не берёт. Я не знаю, что происходит.
— А я знаю, — сказал Сергей. — Но пока не буду говорить. Жди.
Он вышел из кухни. В груди колотило так, будто он пробежал стометровку. Машка снизу смотрела на него.
— Пап, ты злой?
— Немного.
— На дядю Виталика?
— На всех.
---
К Виталику он не поехал. Не сразу.
Сначала он поехал в гараж. Просто чтобы не сидеть дома, не смотреть на жену, не отвечать на вопросы дочки. Гараж был его норой — холодной, тёмной, с запахом бензина и старого хлама. Он сел на продавленный диван, открыл банку пива, закрыл глаза.
В голове крутилось одно и то же. Вот Виталик держит его за плечи, когда он чуть не сорвался со стремянки — полез менять проводку, а руки после смены дрожали. Виталик тогда сказал: «Слезай, дурак, я сам». И сделал. И денег не взял.
Вот Виталик тащит Машку на плечах, а она визжит от восторга и дёргает его за уши. «Дядя Виталик, ты лошадка!»
Вот Лена смеётся над его шутками. Вот Лена наливает ему чай — знает, что он любит с молоком. Вот они сидят за столом — Виталик, Лена, дети, — а Сергей приходит с работы и думает: «Ну нормально, всё хорошо, все свои».
Все свои.
Он допил пиво. Сжал банку в кулаке. Швырнул в угол. Жестянка звякнула, покатилась, замерла у верстака.
И тут зазвонил телефон.
Не его. Ленин.
Она забыла свой запасной на пассажирском сиденье, когда он забирал её машину с мойки. Сергей посмотрел на экран. Виталик. Пропущенный вызов. И значок — голосовое сообщение.
Он нажал «прослушать» и услышал голос Виталика — усталый, сонный: «Лен, я просил — не пиши больше. Не звони. Я серьёзно. Мне нечего тебе сказать. У меня всё, правда всё. Живи с мужем. У вас дети. А я… я не могу больше. Просто прекрати. Пожалуйста».
Сергей сжал телефон так, что побелели пальцы. Переслушал. Снова сжал. Экран хрустнул под большим пальцем — пошла трещина. Он даже не заметил.
Он встал. Банка упала, пиво потекло по бетону. Он не заметил и этого. Завёл машину, даже не прогрел. Поехал к Виталику.
---
Дверь открылась не сразу. Виталик стоял на пороге — заспанный, в трусах и футболке. За его спиной на вешалке висела женская куртка. Красная, с дурацким меховым воротником.
— Ты один? — спросил Сергей.
— Не твоё дело.
— Там Ленка?
Виталик побледнел.
— Откуда…
— Неважно. Я слышал твоё голосовое. То, что ты прислал моей жене сегодня в шесть утра.
Виталик отступил на шаг. Не от страха — от неожиданности.
— Ты её телефон проверяешь?
— Телефон сам меня нашёл. В машине. Слушай сюда. Ты полгода спал с моей женой. Ты говорил ей, что любишь, что уйдёте вместе, что всё решится. А потом ты нашёл другую и слил её. Она до сих пор пишет тебе. До сих пор. Ты понимаешь, что ты с ней сделал?
— Я не хотел…
— Ты не хотел. А теперь ты сделаешь одну вещь. Позвони ей. При мне. Скажи, что не любишь. Скажи, что она была эпизодом. Чтобы она услышала это от тебя, а не от меня.
— Нет.
— Что?
— Я не буду звонить. — Виталик скрестил руки на груди. — Это уже слишком. Я ей написал, я ей сказал — всё. Я не хочу больше.
— Ты не хочешь?
— Не хочу. Это унизительно. Для неё. Для меня. Для тебя. Просто разведись с ней и забудь.
— Ты щас выйдешь на лестницу, — сказал Сергей тихо. — Или я зайду в квартиру и расскажу твоей шатенке всё. Про мою жену. Про то, как ты ей обещал совместное будущее. Про то, как ты полгода жил на две семьи. Как думаешь, она останется?
— Ты не посмеешь.
Сергей ничего не ответил. Просто посмотрел. Виталик выдержал секунду, две — и отвёл взгляд. Сергей заметил, что у него дрожит ключ в руке. Он даже не помнил, как его достал.
— Хорошо, — сказал Виталик. — Я позвоню. Но ты пожалеешь.
— Я уже жалею. Звони.
Он достал телефон. Набрал. Включил громкую.
Гудки. Один. Второй. Третий.
— Алло? Витя? — голос Лены. И в этом голосе — надежда. Живая, глупая, женская надежда. — Ты… ты получил мои сообщения? Я же…
— Лен, подожди. Я не для этого. Я звоню, чтобы ты больше не писала. Никогда.
— Что?
— У меня другая женщина. Я тебе уже говорил. Между нами всё кончено.
— Но ты же говорил… ты говорил, что мы…
— Я врал. Ладно? Врал. Не было никакого «вместе». Я не люблю тебя. Удобно было — и всё.
— Витя…
— Просто живи с мужем. У тебя дети. Забудь меня.
Она замолчала. На том конце провода — только дыхание. Частое, рваное, как после бега.
— Ты… — голос сорвался. — Ты хоть понимаешь… я из-за тебя… я всё… а ты… удобно?! Удобно?!
— Прости.
— Да пошёл ты! — она почти визжала. — Пошёл ты! Ты мне всю жизнь!.. Ты!..
Он сбросил.
Виталик опустил телефон. Лицо у него было серым.
— Доволен?
— Нет.
Сергей развернулся. Нажал кнопку лифта. Виталик крикнул в спину:
— Серёга! Я правда жалею!
Сергей не обернулся.
---
Дома пахло горелым. Лена сожгла яичницу.
Она стояла у плиты, прижимая телефон к груди обеими руками, как будто он мог взорваться. Когда Сергей вошёл, она не повернулась.
— Ты знал? — спросила она глухо.
— О чём?
— О том, что у него другая.
— Узнал сегодня.
— И ты заставил его позвонить мне.
— Да.
Она повернулась. Лицо — мокрое, разбитое, тушь до подбородка. Глаза бегают — не фокусируются ни на чём.
— Ты… — она запнулась. — Ты зачем… ты… зачем ты…
— Чтобы ты услышала правду от него. Ты бы мне не поверила.
— Ты… ты меня… — она хватала ртом воздух, как рыба. — Ты меня унизил! Ты… ты специально!
— Нет. Не специально.
— Ты хотел, чтобы я… чтобы я… — она не могла закончить фразу. Схватила со стола кружку и швырнула в стену. Кружка разлетелась. Потом схватила вторую, замахнулась — и замерла. Рука повисла в воздухе. Кружка выпала сама, покатилась по полу, не разбилась. Лена смотрела на свою пустую ладонь, как будто не узнавала её.
— Лена.
— Не подходи! — она выставила руку вперёд. — Не подходи ко мне! Ты!.. Ты всё знал и молчал! Ты!..
Она зарыдала — страшно, взахлёб, с подвыванием. Не как взрослая женщина — как ребёнок, которого бросили в лесу. Сползла по стене на пол. Обхватила колени руками.
— Я думала, он меня любит… я думала… я думала, мы будем вместе… я думала, он… а он… а ты…
Сергей стоял над ней и молчал.
— Я из-за тебя стала такой! — вдруг выкрикнула она. — Ты не был рядом! Ты работал! Ты всегда, всегда работал! Ты не замечал меня! А он замечал! Он слушал! Он был тёплый!
— Тёплый. А теперь он греет другую. И тебя слил.
— Замолчи!
— Не замолчу. Ты полгода врала мне. Ты спала с моим другом. Ты купила тест на беременность и не знала, от кого ребёнок. Ты звонила ему, даже когда он тебя бросил. Ты унижалась перед ним. Не передо мной — перед ним.
— Я… я не…
— Ты. И теперь ты сидишь на полу и кричишь, что это я виноват. Может, и я. Но я хотя бы не врал. Я просто работал. А ты — ты жила двойную жизнь.
Она замолчала. Рыдания перешли в тихие всхлипы. Она сидела на полу среди осколков, и её плечи вздрагивали.
— Что теперь? — спросила она шёпотом.
— Теперь мы будем жить. Ради детей.
— Ты… ты не уйдёшь?
— Нет.
— Но ты меня не простишь.
— Никогда.
— Тогда зачем?
— Потому что я не хочу, чтобы мои дети делили выходные и каникулы. Потому что я эгоист. Я остаюсь ради себя.
Она подняла голову. Глаза красные, мокрые, но в них что-то мелькнуло — не благодарность, нет. Понимание. Страшное, холодное понимание того, что наказание будет не снаружи — внутри. Каждый день.
---
Он вышел из кухни. В коридоре стояла Машка — босая, в пижаме, с тапками Виталика под мышкой.
— Пап, а почему мама кричала?
— Потому что она расстроилась.
— Из-за дяди Виталика?
— Из-за него.
— Он плохой?
Сергей опустился на корточки.
— Он не плохой, Маш. Он просто сделал плохую вещь. И маме от этого больно.
— А ты ему врежешь?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он сам себя наказал. Он потерял нас. А мы потеряли его. Так бывает.
— И что теперь?
— Теперь будем жить. Ты, я, Даня, мама.
— Без дяди Виталика?
— Без него.
Машка подумала, прижала тапки к груди.
— А можно их оставить? На память.
— Оставь. Только не клади больше в своей комнате.
— Почему?
— Потому что память не должна мешать спать.
Он поднял дочь на руки, отнёс в комнату. Из кухни доносились тихие, сдавленные всхлипы — или это гудела вытяжка, он не разобрал. Сергей закрыл дверь в детскую, присел на край кровати. Машка уже засыпала, прижимая руки к щеке. Он смотрел на неё и не мог вспомнить, когда в последний раз вот так просто сидел и смотрел на своего ребёнка. Может, никогда.
В коридоре скрипнула половица. Он не обернулся. Дверь за его спиной осталась открытой — или закрытой, он не проверял.
---
Кто в этой истории самый виноватый: жена, которая изменила от одиночества, друг, который использовал и бросил, или муж, который оставил её жить с этим знанием?