– Бабуль, а ты теплицу Лёхе отпиши, а малинник нам с Надькой. Мы ж чаще ездим, нам по справедливости.
Сказала мне это племянница Надька. Сидя на моей лавочке, в моём саду, доедая мою клубнику. А я, между прочим, живая ещё. Стою тут же, с лейкой, грядки поливаю – и слушаю, как меня при мне же делят, будто я не бабка, а уже одна сплошная недвижимость.
Собралась тем летом ко мне на дачу вся родня разом. Чего отродясь не бывало. Племянник Лёха с женой, племянница Надька с мужем Денисом, ещё какая-то дальняя седьмая вода.
И все, главное, ласковые такие, заботливые: «Бабуль, ты не перетруждайся», «бабуль, тебе годочков сколько уже», «бабуль, ты о здоровье подумай». А у самих в глазах – не забота, у самих в глазах мой участок, шесть соток, теплица да домик. Слетелись, голубчики, как вороньё на… ну, в общем, слетелись. Делить.
И ведь не стесняются. При живой тётке прикидывают, кому теплица отойдёт, кому малина, кому смородина, кому домик. Уж и спорить начали меж собой, кому что слаще. Я слушаю и думаю: это я ещё на ногах, с лейкой стою, а они меня уже заживо поделили на дольки. Шустрые.
И ведь спорят меж собой, при мне, не таясь. Лёха говорит: теплица дорогого стоит, в ней рассаду растить можно, на продажу. Надька ему: а малинник чем хуже, малина нынче в цене. Денис, Надькин муж, примеряется к домику – «продать, говорит, дачникам, оно живые деньги».
Седьмая вода молчит, но уж и забор мой глазами меряет, прикидывает, почём пойдёт. Сидят на моей лавочке, под моей яблоней, режут мою дачу на дольки, как пирог на именинах. А я им, дура старая, ещё и чаю вынесла, по привычке. Гостям ведь.
Особенно старалась Надька. Подушечку мне под спину подсунула: «Сядь, бабуль, отдохни, мы всё сами». Это она-то – сама? За всё лето веточки в саду не подняла. А тут засуетилась, заворковала. Я-то знаю, отчего так. Когда человеку что-то от тебя нужно, он враз делается ласковый да услужливый. Точь-в-точь как продавец, когда ты к дорогому товару приценился.
Другая бы на моём месте раскричалась. Обиделась бы, в дом ушла, валерьянки накапала. А я не из таких. Я в обиду играть не стала. Я решила сыграть в щедрость.
– И верно, родные! – говорю им весело. – Чего тянуть? Давайте прямо сейчас и поделим, по-честному, чтоб без обид потом. Кому что любо – тому и будет.
Родня аж просияла. Не ждали, что бабка с первого слова согласится. Засуетились, обрадовались.
– Мне теплицу! – первым подал голос Лёха.
– Нам малинник! – Надька с Денисом.
– А мне домик! – дальняя седьмая вода руку тянет.
– Будь по-вашему, – говорю. – Только уговор. Раз теплица твоя, Лёшенька, – так ты её и обихаживай. Я-то стара, мне, сам говоришь, годочки. Вон она, твоя теплица: помидоры не политы, огурцы в пасынках утонули, земля колом. Бери свою собственность, владей. Лопата в сарае.
Лёха заморгал. Как-то он иначе представлял себе это владение.
– И малинник ваш, детки, – поворачиваюсь к Надьке. – Ваш, законный. Малина как раз поспела, осыпается. Оберите свою малину, чтоб не пропадала, да на зиму закатайте – хозяйское дело. Тазы в погребе, сахар на кухне.
– А домик, – говорю седьмой воде, – твой. Владей на здоровье. Крыша, правда, течёт, шифер с осени просит замены. Так то ж теперь твоя крыша, тебе и латать. Стремянка за домом.
– А кому смородина? Кому яблоня? Кому грядки с картошкой? – продолжаю я раздавать щедрой рукой. – Всё разберём, чтоб по-честному, чтоб никому не обидно. Только всё это, родные мои, не само растёт – за всем ходить надо, всё своими руками. Дача – она ведь не картинка на стенке, она работница. Её корми – и она тебя накормит. Кто берёт долю – тот к ней и горб подставляет. Иначе какая ж это собственность? Так, баловство одно.
Призадумалась родня. Что-то они так далеко не загадывали. Думали, отпишет бабка бумажку и дело с концом, делёж в кармане. А оно вон как обернулось: бери, да заодно и паши.
Лёха попробовал было увильнуть.
«Теть Фрось, – говорит, – а можно я теплицу за собой запишу, а ухаживать ты будешь? Я ж в городе, мне недосуг».
Ишь, хитрый какой.
«Можно, Лёшенька, – отвечаю. – Только тогда это будет не твоя теплица, а моя, на которую ты издали поглядываешь да облизываешься. Хозяин – это кто горб гнёт, а не кто бумажку в кармане греет. Так что выбирай: или паши, или не хозяин».
Лёха подумал-подумал и выбрал пахать. Гордость не позволила ему в хозяева не записаться. На том я его и подловила.
И пошло у нас распределение собственности.
Жара в тот день стояла – градусов тридцать в тени. А тени на огороде, известно, нет.
Лёха в своей теплице. Помидоры подвязывает, огурцы пасынкует, землю тяпает. Через час вышел красный, мокрый, держится за поясницу.
«Теть Фрось, – говорит, – а жарко тут, в теплице-то».
А то. На то она и теплица, милый, чтоб в ней жарко. Твоя теперь жара, законная.
Надька с Денисом на малиннике. Малина – она с виду ягода ласковая, а кусты колючие, и сидеть на корточках два часа кряду – никакая поясница не выдержит. Надька малину обирает и тихонько поскуливает, Денис банки в погребе ворочает. К обеду оба на малину уже глядеть не могли, не то что закатывать.
А седьмая вода полез на крышу домик латать. Поглядел сверху на этот шифер, на эту работу, на это солнце – и как-то сразу засомневался, нужен ли ему домик.
«Может, – кричит с крыши, – я лучше смородину возьму, она пониже?»
Бери смородину, говорю. Только смородину тоже обобрать надо да обрезать, она запущена. Седьмая вода с крыши слез и приуныл.
А Денис, Надькин муж, мужик городской, мотыгу отродясь в руках не держал. Взялся он и за картошку – подкинула я ему эту грядку в придачу, для ровного счёта. Через полчаса – мозоли, через час – одышка, через полтора Денис сидел в борозде и философски глядел на картошку, как на личного недруга.
«Теть Фрось, – вздыхает, – а тяжело крестьянину живётся».
Тяжело, милый. Это вам не дольки на лавочке делить.
А Лёхина жена, что приехала загорать да шашлык жарить, тоже без дела не осталась – пристроила я её к грядкам полоть. Гнётся в платочке над грядкой, отдувается, и вид у неё такой, будто её кругом обманули.
А чего обманули? Сами ж хотели по справедливости. Вот и делим по справедливости: кому доля – тому и работа при доле. Без работы, родные, и доли нет, одна бумажка.
А я знай хожу меж ними со своей лейкой да подливаю – нет, не масла в огонь, водички на грядки. Подойду к каждому, полюбуюсь на труды его праведные и приголублю словом: «Лёшенька, ты теплицу-то не бросай на полпути, она ж теперь твоя, родимая, единственная». Лёха на меня смотрит недобро, исподлобья. А я будто и не замечаю. Поливаю себе да приговариваю ласково:
– Трудитесь, родимые, обихаживайте своё. Хозяин, он от своего добра не бегает, он его холит и лелеет. Вот поработаете – и поймёте, какое богатство вам досталось, какое наследство.
Они трудились. И с каждым ведром, с каждым кустом, с каждым подвязанным помидором я видела, как тает в них охота владеть. Жадность – она ведь до первой лопаты держится. А как лопату в руки взял да на жаре погорбатился – так и думаешь уже не «моё, отпиши», а «да на кой оно мне сдалось».
К вечеру собрались они все на крыльце – вялые, красные, в земле, поясницы держат. И завели разговор, осторожненько так.
– Теть Фрось, – начал Лёха. – Мы тут подумали… а чего нам сейчас-то делить? Ты ж ещё крепкая, бодрая. Живи себе да живи. А дача пусть будет твоя, как и была. Успеется ещё с этим дележом, чего спешить.
– И то верно, – подхватила Надька, разгибаясь со стоном. – Ты, бабуль, главное, не болей. А теплица там, малина – да бог с ними. Хлопотно это всё. Тебе виднее, ты привычная.
Привычная. Это я-то. А давно ли они мне про годочки пели да про «не перетруждайся».
– Ну как знаете, родные, – говорю, пряча улыбку. – Не хотите – не делим. Дача моя при мне останется. А вам спасибо, голубчики: за один день весь огород мне обиходили, теплицу прибрали, малину обобрали, крышу глянули. Уж так помогли тётке, так помогли. Прямо праздник.
А они и не спорили. Куда там спорить – ни сил, ни охоты не осталось ни делить, ни владеть. Сидят пристыженные, на мозоли свои дуют, поясницы потирают. Лёха только и выдавил: «Ну её, теть Фрось, эту твою дачу. Себе дороже выходит». Вот тебе и весь делёж. Себе дороже им моё наследство встало – за один-единственный день. А ведь поутру-то как они на чужое добро зарились, как зубами щёлкали.
Уехали они в город в тот же вечер. Без обычного «погостим ещё недельку». Торопились – у всех вдруг дела нашлись, спины разболелись, отпуск кончился. Махала я им вслед лейкой. А огород стоит обихоженный, прибранный, политый – всё чужими руками, по доброй воле, за здорово живёшь. Хотели мою дачу поделить – а вышло, что сами на неё и поработали, бесплатно, да ещё и спасибо мне сказали, что отпустила.
Села я на ту самую лавочку, с которой Надька меня поутру делила. Налила себе чаю с моей же, никем не отписанной, клубникой. Тихо. Хорошо. Дача вся моя, до последнего кустика.
А с другой стороны, чего скрывать, и горчинка на душе. Приехала родня, а ведь не меня проведать, не чаю со старухой попить, не про житьё-бытьё расспросить.
Приехала добро моё на дольки кроить, будто меня уже и нет за этим столом. Вот и весь их интерес к тётке: что после неё останется да кому сколько. Ну да ладно. Я не в обиде, я отходчивая. Я лучше так порешу: пусть приезжают делить – да уезжают с мозолями. Глядишь, в другой раз крепко подумают, ехать ли с пустыми руками да с жадными глазами.
А не приедут вовсе – так мне же спокойнее. Дача-то всё одно при мне останется, при живой. И вот думаю: рано вы, голубчики, тётку со счетов сбрасывать собрались. Тётка ещё поживёт. Хотя бы назло – чтоб делить вам было ещё нескоро.
А к вам родня уже подбирается – «отпиши то, перепиши это», пока вы и не думаете никуда деваться?