Прокопыч перевалил через поваленную пихту и едва удержался на раскисшем торфе. Сорокадвухкилограммовый «Ермак» с трёхкилограммовым чугунным казаном тянул его назад, старая брезентовая лямка врезалась в плечо. Он выругался, поправил шапку и выбрался к курумнику.
Около одиннадцати часов жаркого утра Прокопыч вышел к стыку глухого пихтарника и курумника, сползающего со склона перевала Катыш. Ветра здесь не было; воздух пах пихтовой смолой, прелой хвоей и нагретым железом. Над тропой поднимался серый склон перевала, выше тянулось бледное небо. Под ногами лежали тонны битого, острого камня, покрытого скользким сизым налётом лишайника. Старик скинул тяжёлый груз на плоский гранитный обломок, и мокрый брезент хлюпнул. Из бокового кармана баула вывалился старый корпус навигатора Garmin, показал на тусклом дисплее пять процентов зелёной шкалы, после чего экран окончательно погас. Прокопыч сплюнул горькую слюну на серый мох, достал из-под клапана топор с тяжёлым берёзовым топорищем и провёл пальцем по зазубренному лезвию. К полудню стало суше и жарче, когда сзади, со стороны нижней тропы, послышался странный, ритмичный стук углепластика о гранит.
Из-за поворота скального прижима, шурша новенькой мембранной тканью куртки Marmot, вышел человек в белоснежной кепке с длинной защитой шеи. За ним цепочкой шли ещё семеро, и каждый двигался с лёгкой прыгучестью, почти не задерживая подошвы на качающихся обломках курума. На плечах лидера группы покачивался крошечный ярко-салатовый рюкзак объёмом едва ли в двадцать литров — всего семь килограммов пластика, пуха и питьевых систем. Незнакомец резко остановился, с сухим щелчком вогнал треккинговые палки в мох и округлил глаза, разглядывая Прокопычеву рваную штормовку цвета увядшей хвои. На руке прибывшего туриста блеснули массивные спортивные часы, которые коротко пискнули, отмечая пульс. На лёгких сетчатых кроссовках всей группы не было ни одного следа таёжной грязи.
— О, руссиш тайга! — Ганс выдал эту фразу с резким выдохом и стащил с носа зеркальные очки.
Прокопыч молча опустил топор, всадив его в гнилую пихтовую чурку, и уставился на подошвы иностранца, которые выглядели как тапочки для бадминтона. Сзади Ганса топталась остальная группа, дружно шурша синтетикой и доставая из карманов маленькие блестящие тюбики с протеиновым гелем. Весь их походный скарб, включая спальники и палатки, на фоне Прокопычева «Ермака» казался набором для однодневной прогулки. Чугунный казан сверху весил почти половину такого ярко-салатового рюкзака.
На перевале было тихо; иногда пищали немецкие пульсометры. Прокопыч продолжал стоять неподвижно, удерживая левой ладонью берёзовое топорище. Ганс выудил из бокового кармана своего рюкзака блестящую продолговатую обёртку с надписью PowerGel и протянул её старику.
— На, камрад, — Ганс сделал короткий приглашающий жест треккинговой палкой. — Это есть быстрая энергия. Глюкоза. Гуд для старых ног.
Прокопыч медленно перевёл взгляд с белоснежной кепки лидера на липкую фиолетовую массу, выступившую из надорванного уголка пакета. Таёжник молча полез под брезентовый клапан своего сорокадвухкилограммового баула, запустил руку по локоть вглубь сукна и вытащил на свет килограммовую банку свиной тушёнки с намертво прилипшим к донышку сосновым вкладышем. Прокопыч вогнал острие ножа в жесть, провернул лезвие с коротким хрустом и поднёс банку прямо к носу иностранца. Под слоем белого застывшего жира тускло блестели крупные волокна вологодского мяса. Ганс шумно втянул воздух, сглотнул сухую слюну и непроизвольно спрятал гелевый тюбик за спину.
Немецкие туристы сгрудились на кромке курумника, настороженно поглядывая на трёхкилограммовый чугунный казан, болтавшийся на Прокопычевой спине. Жара не спадала; от низины, где раскисло русло ручья Катыш, пахло мокрым конским щавелем и сырой землёй. На тридцать третьем километре перехода, прямо перед выходом к каменистому броду, тропу наглухо перекрыл завал из трёх поваленных бурей лиственниц. Огромные выворотни торчали комлями вверх, вокруг них торчали сухие колючие сучья. Немецкая группа остановилась; Ганс торопливо задвигал застёжкой карманной цепной пилы, пытаясь приладить пластиковые петли к мокрым пальцам. Прокопыч обошёл иностранца, перехватил берёзовое топорище у самого обуха и тремя короткими ударами срубил ведущий сук, освобождая проход шириной ровно в человеческое плечо. Ошмётки сухой коры разлетелись по идеально чистым мембранным штанам Marmot, оставив на бедре Ганса длинный бурый след.
На самом броде Прокопыч пошёл первым, упирая тяжёлые яловые сапоги в гранитное дно ручья. Ледяная горная вода быстро пропитала старый брезент, и пальцы ног свело холодом. Старик оглянулся: Ганс и его спутники топтались на берегу, бережно переставляя свои сетчатые кроссовки по скользким прибрежным валунам. Через две минуты один из туристов покачнулся, его левая нога соскользнула в глубокую промоину, и лёгкий ярко-салатовый рюкзак ушёл под воду по самый клапан. Парень выбрался на твёрдую прибрежную кочку, тяжело дыша и бережно прижимая к груди намокший пластиковый бокс с электроникой. После брода лёгкий комплект уже не выглядел безупречным: кроссовки, штаны и часть вещей промокли, а технику пришлось сушить отдельно.
На стоянке у ручья Прокопыч развёл костёр из сухого пихтарника, не дожидаясь, пока иностранцы распакуют свои титановые газовые горелки. Чугунный казан уже стоял на рогатине; над ним поднимался плотный пар от кипящей ручьевой воды и разваренной свинины. Немцы сидели рядком на поваленном бревне, протянув к огню озябшие стопы и укутавшись в тонкие спасательные термоодеяла из фольги. Ганс молча смотрел, как старик методично протирает зазубренное лезвие топора куском старой ветоши. В этот момент Прокопыч поймал себя на том, что больше не сердится из-за утреннего подъёма. Сорок два килограмма его баула оказались не просто грузом: там лежали еда, казан, топор, тёплые вещи и всё, что могло пригодиться после мокрого брода или на очередном завале.
Вечером Ганс подошёл к Прокопычу, держа в руке кружку горячего таёжного чая из листьев смородины. Немец аккуратно коснулся пальцем брезентового клапана «Ермака» и покачал головой.
— Прокопыч, — Ганс выговорил имя с трудом, — с таким рюкзаком к походу готовишься основательнее. Теперь я понял.
Старик ничего не ответил, лишь подбросил в пламя сухую пихтовую ветку, и в тёмное небо полетели искры. Ночью, когда температура у земли в таёжном подлеске опустилась до двенадцати градусов, немцы долго ворочались в палатках и шуршали тканью спальников. Прокопыч пролежал на лапнике до четырёх утра, переворачиваясь каждые пятнадцать минут, чтобы не затекало бедро от холода земли. Он знал, что завтра предстоит обратный переход через Катыш, и топор на завалах ещё пригодится.
Говорят, что настоящая автономия начинается там, где заканчивается зона действия сети и навигатор показывает пять процентов зарядки. Если эта история Прокопыча напомнила вам о запахе кострового дыма и ледяной воде в сапогах, поддержите материал лайком и подпиской на канал. Так станет понятно, что брезентовая романтика Саян еще близка нашим читателям.