Костёр Митича

Осиновое бревно лежало над ручьём Чёрным косо, почти поперёк воды. Кора размокла и местами покрылась скользким речным илом. Роман стоял посередине, расставив ноги на ширину, которую дома счёл бы нелепой, а здесь — последним разумным вариантом. В левой руке он держал старый советский справочник в кожаном переплёте. Восемьсот двенадцать страниц, издание 1974 года, вес чуть больше килограмма. У питерского букиниста книга выглядела солидно: плотная обложка, строгий шрифт, схемы костров и узлов. Роман тогда решил, что с таким томом можно идти куда угодно...

Пятидесятиграммовый кусок пластмассы с криво наклеенной панорамой вокзала Вышнего Волочка стоил ровно триста рублей. Анатолий перевернул сувенир, проверил целостность чёрного магнита на обороте и аккуратно убрал покупку в боковой карман портфеля. Часы над кассой показывали ровно восемь часов пятнадцать минут, и до отправления единственного ведомственного автобуса до складской базы оставалось три четверти часа. Автобус отправлялся от остановки на привокзальной площади. Жизнь ведущего аудитора подчинялась строгим split-регламентам, электронным таблицам и вере в незыблемость рабочего тайминга...

Надувное корыто за три тысячи рублей пахло так, будто его отлили из старых сланцев и расплавленных детских игрушек. На августовском припёке заводской поливинилхлорид давал густой едкий запах, от которого Тимофей каждый раз отворачивался от клапана и щурился. Он стоял на глинистом откосе у автомобильного моста через реку Дубну и методично вколачивал пятку в пластиковый гофрированный мех ножного насоса. Пластмассовая помпа сипела. Из треснувшего переходника вылетал серый тальк, оседал на траве и на Тимофеевых пальцах...

Прокопыч перевалил через поваленную пихту и едва удержался на раскисшем торфе. Сорокадвухкилограммовый «Ермак» с трёхкилограммовым чугунным казаном тянул его назад, старая брезентовая лямка врезалась в плечо. Он выругался, поправил шапку и выбрался к курумнику. Около одиннадцати часов жаркого утра Прокопыч вышел к стыку глухого пихтарника и курумника, сползающего со склона перевала Катыш. Ветра здесь не было; воздух пах пихтовой смолой, прелой хвоей и нагретым железом. Над тропой поднимался серый склон перевала, выше тянулось бледное небо...

Передний бампер городского седана зарылся в жирную нижегородскую глину с тихим, но предельно отчетливым звуком глубокого погружения. Смартфон на лобовом стекле, до этого трижды перестроивший маршрут через глухие просеки, моргнул и показал всего два процента батареи перед тем, как окончательно потухнуть. Из-под капота с тихим шипением повалил сизый пар: радиаторная решетка плотно забилась сухой прошлогодней травой и торфом еще два километра назад. Владислав судорожно поправил очки в тонкой золотой оправе и заулыбался так широко и интенсивно, что у него моментально заболели скулы...

Пластиковая ручка китайского чемодана хрустнула на тридцать седьмом шаге от кромки дебаркадера. Алексей остановился перед сорокакилограммовым пластиковым чемоданом на колесиках. Белые городские туфли ушли в прибрежный ил по самую щиколотку; когда он вытаскивал ногу, ил негромко чмокал. Волга в районе острова Голодного не пахла романтикой из глянцевых буклетов: у берега смешались запахи застоявшейся тины, соляры и тухлой рыбы. Солнце двадцать второго июня две тысячи двадцать шестого года медленно опускалось за сопку Жигулей, и речная гладь темнела в низком свете...

Спор начался на заправке, возле стойки с хот-догами, а закончился у болота, где от сосен тянуло мокрой корой и старой хвоей. Алексей поправил очки, дужка которых держалась на трех витках синей изоленты, и ткнул пальцем в заляпанное грязью лобовое стекло автомобиля. За стеклом — серая нижегородская морось: мелкая, плотная, на весь день. На стыке асфальта и леса пахло дешевым дизелем, прелой хвоей и мокрым гравием. — Александр, я координирую этот маршрут от самой трассы, — Лёха жестко дернул лямку рюкзака, усаживая его на плечах...

Тяжёлая рифлёная подошва армейского ботинка с влажным хрустом продавила трухлявый ствол упавшей лиственницы. Захар остановился. Он тяжело, со свистом выдохнул сквозь плотно сжатые зубы и упёрся дрожащими ладонями в жёсткую ткань брюк над самыми коленями. Северный склон хребта Улан-Бургасы совсем не походил на аккуратные зелёные холмы, которые он зимой рассматривал на мониторе в душном московском офисе. Вокруг стояли мокрые лиственницы, между стволами висел низкий туман, с веток капало, птиц не было слышно...

Левая лакированная туфля на тонкой чепрачной подошве издала короткий, чавкающий звук. Константин остановился, опустил взгляд и обнаружил, что глянцевый носок обуви полностью скрылся под бурой пенистой массой, несущей обрывки гнилой морской травы. Секунду назад этот квадратный метр бетонного настила Южной косы казался абсолютно сухим, серым и надежным. Константин поправил очки в тонкой стальной оправе, которые упорно сползали на кончик носа от соленой влажной взвеси, висевшей в воздухе. — Костя, мне...

Фургон старого УАЗа пах палёным маслом и сухой махоркой. Металлический ключ повернулся в замке двери с тяжелым, сырым щелчком, который сразу смешался с монотонным шумом еловых крон. Иваныч бросил короткий взгляд на серую пластиковую панель бардачка. Там, на потертом коврике, остался лежать кнопочный телефон со снятой задней крышкой. Черный прямоугольник батареи Алексей демонстративно засунул в карман старых джинсов, а сам аппарат подтолкнул пальцем вглубь коробки, прямо к ржавым гайкам и обрывкам изоленты...

На перроне станции Тупиковая было тихо. С края ржавого навеса на бетон капала вода. Над щербатым краем платформы стоял туман; от мокрых шпал пахло сырым берёзовым листом и остывшим мазутом. У единственного фонаря трещала лампа, иногда вспыхивала фиолетовым светом. По расписанию рейсовый ПАЗик до Глухова должен был приехать к четырём. ПАЗика не было. За путями чернела большая лужа, рядом с ней лежала покосившаяся табличка с облезлой стрелкой. Дежурная по станции, грузная женщина в засаленном оранжевом...

В тени было тридцать один, и центральная площадь Мышкина нагрелась так, что подошвы начинали липнуть к плитке. Синие полиэтиленовые тенты торговых рядов сухо трещали под порывами ветра, а от выставленных на обозрение деревянных матрешек тянуло ядовито-свежим лаком. Мария стояла посреди базарной суеты, безуспешно пытаясь оттереть мыском левой туфли кусок раздавленного печатного пряника. Белый льняной брючный костюм, купленный специально для «интеграции в региональный культурный контекст», безнадежно помялся еще в рейсовом автобусе...