Фургон старого УАЗа пах палёным маслом и сухой махоркой. Металлический ключ повернулся в замке двери с тяжелым, сырым щелчком, который сразу смешался с монотонным шумом еловых крон. Иваныч бросил короткий взгляд на серую пластиковую панель бардачка. Там, на потертом коврике, остался лежать кнопочный телефон со снятой задней крышкой. Черный прямоугольник батареи Алексей демонстративно засунул в карман старых джинсов, а сам аппарат подтолкнул пальцем вглубь коробки, прямо к ржавым гайкам и обрывкам изоленты. Экран был темным. Заряда не осталось ни на один писк, а до ближайшей вышки отсюда было слишком далеко.
Дверь машины захлопнулась со звуком упавшего бревна. Лёха поправил на плечах лямки старого брезентового рюкзака, от которого пахло старой олифой и сушеным укропом. Лямки были жесткими, напитавшимися утренней влагой, и сразу врезались в ключицы через ткань штормовки. Впереди оставались двадцать восемь километров старого Коротовского волока. На глянцевом листе, вырванном из советского офицерского атласа, эта линия выглядела прямой и надежной. Она шла через зеленый массив Вологодской области ровным штрихом, без виляний и петель. Иваныч хмыкнул через левый угол рта, поправил козырек кепки и сделал первый шаг с насыпи прямо в сырую траву. В лесу его никто не ждал.
У первых елей пахло прелым листом, влажной корой и болотной водой. Под ногами сразу захлюпало. Черная жижа тяжело расходилась под подошвами резиновых сапог, а потом с чавканьем затягивала след. Первый километр Алексей прошел почти незаметно, если не считать того, что ольшаник то и дело хлестал по лицу мокрыми ветками. Иваныч шел ходко, держа нос по ветру, как учили в старых секциях ориентирования тридцать лет назад. Мох на стволах осин рос с северной стороны. Это был факт, проверенный поколениями.
Правда, осины в этом году почему-то обросли мхом почти со всех сторон, словно их заранее утеплили перед затяжными дождями. Иваныч остановился, ткнул пальцем в склизкий ствол и нахмурился. Волок впереди становился уже и из бывшей тракторной дороги постепенно превращался в узкую лосиную тропу. Лоси, судя по свежим кучам помета, картами не пользовались вовсе. Но это было не самое странное.
Через два часа непрерывной ходьбы просека закончилась у глухого промышленного завала. Пять лет назад здесь, видимо, прошел ураган или бригада лесорубов-частников, оставившая после себя горы сосновых вершин и перекрученных корней. Огромная ель лежала поперек тропы, а сухие обломанные ветви торчали во все стороны, похожие на частокол средневековой крепости. Лёха скинул рюкзак на поваленное бревно, вытер рукавом липкий пот со лба и полез напролом. Штормовка затрещала. Острый сучок зацепил ткань на левом кармане и вырвал кусок брезента вместе с пуговицей.
Иваныч не стал ругаться. Он просто перенес вес тела на левую ногу, рассчитывая перепрыгнуть мокрое месиво между двумя корневищами. Под мхом оказалась яма с водой. Нога ушла вниз сразу по колено. Ледяная таежная вода хлынула через край резинового голенища, моментально пропитала шерстяной носок, и стопа онемела, став тяжелой и чужой.
Рывок назад дался с трудом. Лёха вцепился пальцами в склизкий торф, рванулся всем телом и вывалился на твердую кочку, тяжело дыша через нос. Левый сапог остался на ноге, но внутри него теперь хлюпал целый стакан серой жижи с примесью мелкой хвои. Впрочем, дело было не в этом.
Когда Алексей потянулся к правому карману, где должен был лежать жидкостный компас в прозрачном пластиковом корпусе, пальцы наткнулись на пустоту. Карман был порван. Пластиковая стрелка, раскрашенная фосфором, сейчас, наверное, медленно опускалась на дно черной трясины под еловым выворотнем. На глянцевой карте, которую Иваныч вытащил из-за пазухи, от дождевых капель начали расплываться чернильные линии. Бывшая прямая дорога стала фиолетовым грязным пятном.
Солнце скрылось за сплошной серой пеленой туч еще в полдень, и ориентироваться по нему больше не получалось. Вокруг повторялись серые стволы берёз, мохнатые лапы елей и бесконечный въедливый гнус, который лез под глаза и забивался в уши. Иваныч сел на корточки у корня сосны, вытащил сапог и вылил из него воду. Нога посинела. Кожа на пальцах сморщилась и стала чужой.
Нужно было обустраивать ночлег, хотя часы на руке показывали всего четыре часа дня. В таком буреломе темнеет быстро: между стволами сереет, потом густеет, и через полчаса уже не видно, куда поставить ногу. Алексей выбрал место под раскидистой лапой старой ели, где земля казалась чуть суше. Дедовский топорик со сколотым обухом, вынутый из рюкзака, лег в ладонь привычно, но кисть дрожала от усталости. Лёха начал методично рубить нижние сучья, сооружая подобие шалаша. Каждый удар отдавался глухой болью в затекшей пояснице. Скорость была уже не та.
Когда шалаш из лапника был готов, наступил самый ответственный момент пути. Костер. Иваныч вытащил из кармана штормовки целлофановый сверток от сигарет, в который были замотаны коробка спичек и кусок сухой бересты. Пальцы не слушались, стали неповоротливыми и плохо сгибались. Он открыл коробок. Семнадцать штук. Семнадцать деревянных палочек с бурыми головками — весь запас тепла на эту сырую ночь.
Первая спичка чиркнула о черкаш и сломалась пополам. Вторая выдала короткую искру и погасла на ветру. Иваныч замер, зажал коробку между коленями и пересчитал остаток. Пятнадцать. Он перестал торопиться. Медленно, как на хирургической операции, очистил ножом нижний слой бересты, превратив ее в тонкую стружку. Третья спичка загорелась ровным, желтым пламенем. Лёха прикрыл огонь ладонью, поднес к стружке. Пошел густой белый дым, а затем показался первый настоящий язычок огня.
Сырые еловые сучья загорались медленно и шипели, но тепло пошло сразу. Иваныч протянул к огню онемевшие ладони. Кожа покрылась черной копотью, но жжение в сбитых костяшках вернуло ему чувство реальности. Он устроился внутри шалаша, подложив под себя пустой брезентовый рюкзак. Корень ели упирался прямо между лопаток, не давая вытянуть затекшую спину.
Походный порядок подсказывал, что надо поесть, но сухари в рюкзаке превратились в мокрую кашу еще во время штурма завала. Алексей достал одну серую массу, пожевал — вкуса не было, только привкус старого брезента и болотной сырости. Он сплюнул под ноги и уставился на пламя.
К вечеру на Коротовском волоке стало темно и холодно. Туман у низины сделался плотнее, и стволы дальше пяти шагов расплывались в серой мути. Иваныч спал урывками, по пятнадцать минут. Стоило закрыть глаза, как у поясницы начинало ломить от сырости, приходилось просыпаться и подбрасывать в огонь новые сучья. Онемение подошв не проходило. Около полуночи где-то в глубине бурелома ухнула сова — резко, протяжно. Алёша вздрогнул, рука сама потянулась к топорищу. Металл обуха был ледяным. В этот момент упрямый пенсионер впервые подумал о черном пластиковом прямоугольнике батареи, который лежал в его кармане. Без самого телефона он был просто куском бесполезного лития.
На рассвете туман стал настолько плотным, что воздух казался осязаемым, липким. Иваныч поднялся, опираясь на суковатую палку. Колени хрустели, как сухой хворост под сапогами. Карты больше не было — серая каша в кармане окончательно развалилась на волокна. Алексей пошел наобум, держась того направления, где сквозь пелену тучи слегка светлело. Это был восток. Или юг. Ориентиров не прибавилось.
Ноги двигались механически. Каждый шаг через болотную прорву требовал рывка бедром. На тринадцатом километре второго дня пути Лёха наткнулся на ржавые рельсы, наполовину ушедшие в мох. Старая узкоколейка, заброшенная еще в прошлом веке. Иваныч остановился, тяжело оперся на палку и посмотрел под ноги. Железо было настоящим. Рельсы тянулись между деревьями туда, где могли быть люди, магазины и зарядные устройства.
Через четыре часа монотонного шага по шпалам деревья пошли реже. Впереди показался серый шиферный навес полустанка и полоса гравийной дороги. Иваныч вышел на насыпь, скинул рюкзак и сел прямо на шпалу. Штормовка была покрыта бурыми пятнами торфа, левый карман висел тряпкой. Он вытащил из кармана джинсов батарею от телефона, повертел ее в грязных пальцах и тихонько рассмеялся. Дело оказалось не в идеологии и не в споре с техникой. Просто карта размокла, компас потерялся, а резиновые сапоги после первого болота годились уже скорее для звука, чем для сухости.
А у вас есть свое упрямое «раньше было лучше», которое вы до сих пор храните в голове или доказываете молодым, рискуя повторить маршрут Иваныча? Или предпочитаете, чтобы навигатор вел вас до самого крыльца, даже если это лишает дорогу духа приключений? Пишите в комментариях, обсудим наши таёжные и городские иллюзии.