Как не торопились с лесом, весь развести его за один день всё же не успели. Пришлось мужикам и на вторую ночь сторожить. Правда, на следующий день управились. Всё до последнего брёвнышка развезли по подворьям. Ольга, глядя на сложенные у землянки брёвна, вздыхала и думала: «Лес то есть, а кто сруб ставить будет? Кузьмы нет, а нанимать кого-то со стороны — дорого. Нет у нас сейчас таких денег. Заплатить за работу будет нечем». Вспомнился ей Степан, дядя покойного мужа. Он хоть и пил порой, но руки у него были золотые. Сколько домов он по деревне поставил, сколько сараев и амбаров! Да только застрелили его немцы в сорок третьем. Кто-то из полицаев донёс, что он у себя жену колхозного парторга прятал. Вот их обоих и расстреляли. Если бы был жив, в беде не оставил, обязательно помог с избой. Она присела на край колоды, обхватила плечи руками — вечерний холодок уже пробирался сквозь тонкую кофту. В голове всё крутилось: «Надо искать мастеров, сруб сам не встанет». Подняла глаза на тёмный силуэт землянки — низенькой, приземистой, будто вросшей в землю. Вспомнила, какую избу до войны поставил муж: светлую, просторную, печь была тёплая, с широкими полатями, окошки большие, светлые, с голубыми наличниками. А теперь ни Кузьмы, ни дома, одна вот землянка. Из задумчивости её вывели шаркающие шаги по траве. Ольга вздрогнула, обернулась. К ней подходил дед Ветерок — сутулый, седой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, будто бороздами на пашне. Он остановился в двух шагах, молча кивнул, потом достал из-за пазухи кисет, неторопливо свернул цигарку.
— О чём задумалась, хозяйка? — проговорил он хриплым, простуженным голосом.
Ольга покачала головой:
— Лес вот развезли, а что с ним делать — ума не приложу. Сруб ставить надо. А кому?
Дед прищурился, глянул на сложенные под брезентом брёвна, потом снова на Ольгу.
— А ты не торопись горевать, — сказал он тихо, но твёрдо. — Степан, царство ему небесное, и правда, мастер был. Таких теперь днём с огнём не сыщешь. Но и я на что-то сгожусь. Потихоньку, полегоньку, глядишь, сруб и осилю. Весна только началась, у нас в запасе всё лето, и считай, половина осени.
Ольга вскинула глаза на деда.
— Ты, дедушка, серьёзно? — спросила она, и голос чуть дрогнул. — Да ведь тебе уж сколько годов… Не по силам тебе такое. Сруб — дело нешуточное.
Дед Ветерок затянулся, выпустил тонкую струйку дыма, прищурился на тёмные брёвна, будто прикидывая в уме, как ляжет первое венцовое бревно, как встанет угол.
— Годы годами, а руки пока слушаются, — буркнул он, чуть усмехнувшись уголком рта.
Она медленно поднялась с колоды, подошла ближе, провела ладонью по шершавой поверхности верхнего бревна. Дерево было прохладным, пахло смолой.
— Если поможешь, дедушка, я тогда твоя должница до конца жизни.
— Не горюй, Ольгуня, не такое вытягивали, а избу уж как-нибудь осилим.
Дед посидел с ней ещё немного и отправился к себе домой. Ольга встала с колоды, вытерла рукавом кофты глаза и мысленно прикрикнула на себя: «Хватит раскисать, сама по бревну класть буду. Настёна зиму в холод, в мороз жилы рвала, чтобы лес заработать, а я тут сопли распустила, сижу, сама себя жалею». Солнце уже село, и над деревней повисла густая, прохладная темнота, только кое‑где в нескольких избах загорались тусклые огоньки. Ольга постояла ещё немного у брёвен, словно боясь отойти, будто если оставит их хоть на минуту — лес исчезнет, растает в этой ночной тишине. Потом решительно подтянула брезент, поправила края, чтобы ни дождь, ни роса не добрались до свежей древесины, и пошла к землянке. Внутри было тесно, пахло землёй и дымом — это был запах их привычного, тяжёлого быта. Маша уже спала, свернувшись калачиком на топчане, укрывшись старым, залатанным одеялом. Намаялась за день. После школы огород вскапывала, потом с Зинкой возилась, траву ей таскала, коза должна скоро окотиться. Ольга тихо присела рядом, погладила девочку по тёмным, спутанным волосам. Сердце сжималось: сколько всего выпало на долю её детей — и голод, и холод, и работа непосильная, и страх за свои жизни. Но они не пожалуются, тянут лямку наравне со взрослыми. Она улыбнулась сквозь слёзы, поправила под головой Маши соломенную подушку и вышла обратно на улицу. Воздух был свежий, пах мокрой травой. Где‑то вдалеке прокричала ночная птица, и снова стало тихо — только ветер шелестел в бурьяне за огородом. Настю сегодня домой не ждать. Их отправили в самый дальний колхоз готовить под посев поля. Поэтому Ольга постояла у порога, вглядываясь в темноту, будто хотела в ней разглядеть что-то. Потом вздохнула и пошла к колодцу. Нужно было натаскать воды. На завтра решила затеять стирку, скоро Пасха, хоть и живут в землянке, а всё равно к Божьему празднику подготовиться надо. Пока шла по тропинке, в голове снова прозвучал голос деда Ветерка: «Не горюй, Ольгуня…» И от этих слов будто чуть-чуть отлегло от сердца. Не одна она. Есть ещё люди, что не пройдут мимо чужой беды. Колодезный журавль скрипнул привычно, знакомо, ведро глухо ударилось о воду, зачерпнуло, потяжелело. Ольга потянула верёвку, чувствуя, как напрягаются усталые руки. «Ничего, — шептала она себе, — сегодня тяжело, завтра полегче станет. Главное — начать».
Настя с Полиной и Лизой работали в «Красном коммунаре» в Дальних Выселках. Когда сели обедать в поле, она обратила внимание что Лиза достала из своей сумки варёные яйца и положила их на общий стол.
— У вас куры что ли есть? — спросила она.
Та кивнула головой.
— Ага, пять штук. Мы ведь на хуторе живём. Всю войну немцы у нас редко бывали. Мамка сумела и корову сберечь, и кур пяток с петухом. Их больше было, но в прошлом году лисица потаскала, пришлось остальных в сараюшке взаперти держать.
— Лиза, — попросила Настя. — Спроси у матери, может она нам согласится цыпляток продать, если у вас будут.
— Ладно, спрошу, — пообещала та, аккуратно заворачивая в тряпицу скорлупу. — Только куры сейчас почти не несутся — корма мало. Вот скорлупки в ступке растираем и даём им, чтобы яички не расклёвывали.
Дня через два, когда они уже переехали в другой колхоз, Лиза отозвала Настю в сторону и сказала:
— Цыплят мамка не продаст, самим нужны. А вот квочку с яйцами одолжит. У нас их две рассиделись. Выведет, курицу назад вернёте, а цыплят себе оставите. За яички только заплатите и всё.
— Квочку? Правда? — переспросила Настя, не веря своему счастью. — Это даже куда лучше. Сама высидит, сама водить будет. А то ведь цыплята без наседки — пропадут в два счёта.
Лиза улыбнулась:
— Ага. Только мама сказала, что одна из квочек уж больно сердитая — чуть что, шипит и крылья растопыривает.
— Это не страшно, главное, чтобы цыплят высидела, — махнула рукой Настя.
Вечером за ужином она сообщила Ольге.
— Мам, я, кажется, насчёт курочек договорилась.
— С кем? — ставя на стол миску с супом, переспросила та. — Дорого просят?
— С Лизой, с Весёлого хутора. У них куры есть, вот она и предложила квочку с яйцами одолжить. Мы цыплят выведем, а курицу потом вернём. За яички только заплатить надо.
Ольга помешала ложкой в миске, задумалась, потом кивнула:
— За яички заплатим, на это деньжат наскребу. Добытчица ты наша, одна за всю семью думаешь.
Маша тут же захлопала в ладоши.
— Ура, у нас цыплята будут. А скоро, Настя?
— Через месяц, как курица высидит.
— А дом когда строить начнём?
— Уймись, егоза, — одёрнула Ольга младшую дочь. — Ешь лучше, а то за разговорами какой прок от еды. Всему своё время, торопыга ты эдакая.
Весна в сорок шестом выдалась ранняя и тёплая. Поэтому к Пасхе во всех колхозах, что обслуживало Виноградовское МТС, уже успели отсеяться. Девчатам дали два дня выходных. Настя за это время с матерью и Машей успели прибраться в землянке к празднику и засадить огород. А в середине мая к ней подошёл бригадир, Кирилл Платонович, и сообщил:
— Пока с работой перерыв, Калужный даёт людей на строительство домов своим работникам. Передай Настёна матери, пусть складчину готовит. В субботу приедем всей бригадой сруб ставить.