Узнав о том, что в субботу приедет бригада для того, чтобы поставить сруб, Ольга растерялась.
— Ой мамочки мои, — прошептала она. — И чем же мы будем людей кормить? Мужикам-то и стопочку поднести надо.
Настя, стоявшая в дверях с ведром воды ответила:
— Мам, не переживай. Мяса у нас немного есть, сальце, картошка.
Какую ни какую, а похлёбку сварим. Мы с Машкой ещё в лес сходим, говорят летние маслята по соснам появились. Глядишь, наберём по корзинке.
Ольга покачала головой:
— Ох, Настёна, и откуда в тебе столько силы? — вздохнула она. — Ладно, не будем раньше времени голову ломать. Завтра с утра к Анне схожу, попрошу, чтобы с готовкой в субботу помогла.
А вечером, когда лиловые сумерки легли на заросли крапивы через дорогу, пришёл дед Кузьма.
— Ну что, Ольгуня, слыхал, сруб для избы вам ставить будут?
Ольга с недоумением посмотрела на деда.
— Дед Кузьма, а тебе это откуда известно?
Ветерок усмехнулся в седую бороду.
— Сорока на хвосте принесла. Марфа по всему Заслонному растрезвонила.
— Вот оно что, — усмехнулась женщина. — То-то она всё у нашего двора ошивалась. Услышала, наверное, наш с Настей разговор.
— Вот и я про то. У неё уши больше, чем у Сидорового Каштана. Всё выслушивает да вынюхивает. Ну да не об Марфуте сейчас речь. Я по делу пришёл. До субботы ещё четыре дня, я за это время успею брёвна ошкурить, и они немного просохнут. Так что завтра с утра и начну.
Ольга с недоверием посмотрела на деда.
— А спина твоя как? Тебя же продуло, когда огород сажал. Согнутый ходил.
Дед снова усмехнулся:
— Спина, она, Ольгуня, когда дело есть — не ноет. А когда без дела сидишь, так и у молодого заныть может.
На следующее утро дед Ветерок уже распоряжался на Ольгином дворе. Он снял брезент со штабеля, раскрутил болт на секретке Спиридона, и принялся за дело. А Маше велел собирать кору и складывать её в кучу.
— Пригодится, — деловито проговорил дед. — На растопку печи пойдёт.
В четверг приехал Нарышкин, спросил Ольгу на котором месте избу ставить.
— На пепелище вроде как не хорошо, — размышляла она. — Наверное, вот тут, напротив прежней избы. Тут покойный муж хотел времянку ставить, да не успел, война проклятая началась. Насть, как думаешь, хорошо на этом месте будет? — обратилась она к дочери.
Настя на минуту задумалась, прищурилась, будто прикидывая, как встанет новая изба, потом кивнула:
— Тут хорошо, мам. Тут солнышко с утра до вечера. А я из леса рябинок принесу, посадим вокруг, чтобы от ветра защита была, когда подрастут.
Ольга тихо вздохнула.
— Ну, значит, на этом месте и будем ставить, — она повернулась к Нарышкину. — Вот тут и делай разметку.
Бригадир походил по тому месту, где указала хозяйка, промерил шагами, потом достал из кармана карандаш и листок бумаги, пересчитал брёвна и принялся там что-то писать. Когда сделал свои расчёты, приказал Насте:
— Завтра подцепишь телегу к своему трактору, и вот эти брёвна свезёшь на пилораму. Пускай на доски распустят, на пол и крышу пойдут.
Настя кивнула:
— Хорошо, Кирилл Платонович, — ответила она, поправив платок, сбившийся от ветра. — Только бы погода не подвела. А то вон тучи который день ходят.
Нарышкин сложил листок, сунул обратно в карман и посмотрел на небо:
— Дождик сейчас не помешает. В Мае дождик нужен.
Он ещё раз оглядел площадку, будто прикидывая, как встанет сруб, и сказал Ольге:
— В субботу жди хозяйка работников. Сильно не переживай, чем накормишь, тому и благодарны будут.
В субботу на подворье Астаповых едва забрезжил рассвет, началась суматоха. Пришла Анна со своим Мишкой, принесла кислой капусты, свёклу и ещё что-то, завёрнутое в фартук.
— А это что? — кивнула Ольга на её ношу.
— Это мужиков угостить, — Анна хитро подмигнула подруге. — Вчера Мишку на Плотянский хутор посылала, там бабка одна самогонкой торгует. Вот он у неё три пол-литра на ведро картошки и выменял.
— Нюра, — Ольга схватилась за голову. — У тебя у самой эта картошка не лишняя, а ты Мишку менять заставила.
— Ничего, не обеднеем, проживём, Бог даст. Зато перед мужиками стыдно не будет.
Пока подруги разговаривали, подошли ещё несколько женщин, и каждая что-то принесла из продуктов. Прямо посреди двора развели костёр, на котором в большом котле тётка Таня Ломакина принялась варить борщ. Машка носилась между женщинами, подтаскивая дрова. Дед Кузьма, деловито осматривал брёвна, щупал ладонью, словно оценивал свою работу, потом подошёл к хозяйке.
— Не суетись ты, Ольгуня, — тихо сказал он, глядя, как та мечется по двору. — Всё будет хорошо.
Ольга хотела, что‑то ответить, но тут подбежала Маша.
— Едут, мам, — крикнула она. — На трёх подводах едут.
Ольга на секунду закрыла глаза, будто собираясь с силами, и пошла встречать рабочих.
— Здравствуйте, люди добрые! — голос у неё чуть дрожал. — Милости просим. Сейчас завтрак готов будет, поедите, а потом уже за дело.
Нарышкин снял кепку:
— И тебе здравствуй, хозяйка. Завтракать мы не будем, дома все поели, так что сразу за дело.
Мужики засучили рукава, разобрали инструменты, и двор наполнился стуком топоров, скрипом верёвок, деловитыми окриками. Ольга стояла в стороне, смотрела, как растёт сруб — бревно к бревну, как будто сама жизнь потихоньку складывалась заново. К обеду половина сруба была готова. Мужики быстро перекусили борщом и кашей, и снова взялись за строительство. Они работали споро, слаженно, без лишней суеты. Дед Ветерок ходил между ними, подсказывал, где подправить, где плотнее подогнать бревно. Иногда останавливался, прищуривался, прикидывая, ровно ли ложится венец.
Когда солнце уже клонилось к закату, а тени от старых яблонь вытянулись по двору, на подворье Ольги вырос сруб новой избы. К ней подошёл Нарышкин и кивнул в сторону нового дома.
— Ну вот, хозяйка, сруб готов. Основная работа сделана. После уборочной, когда солома в колхозе будет, крышу накроем. А пока, пускай, дед Кузьма полы настелет, клинцовку* сделает. Главное, что стены стоят. К зиме, думаю, переберётесь из своей землянки в дом. Пусть он не большой, но вам на троих хватит. Потом девок своих замуж выдашь, а тебе одной так и вовсе за глаза.
Ольга стояла, не в силах вымолвить ни слова, только смотрела на сруб, будто всё ещё не верила, что это наяву. Новая изба, пусть пока без окон и дверей, но она уже стоит, вот она.
— Спасибо вам, родные, — наконец тихо проговорила она, и голос у неё дрогнул. — Если бы не вы, как бы мы жили?
Мужики переглянулись, кто-то смущённо кашлянул, кто-то махнул рукой — мол, чего там, дело житейское. Дед Кузьма подошёл, положил тяжёлую, мозолистую ладонь ей на плечо:
— Не реви, Ольгуня. Глянь, какой сруб-то вышел, ровный. Прямо загляденье. Лучше всех к столу зови, теперь можно и стопкой оскоромиться.
Ольга словно очнулась от оцепенения, тряхнула головой.
— Ой, и правда, что я стою, точно остолбенела. К столу все давайте, у нас тоже всё готово.
Мужики, уставшие, вдоволь наработавшиеся за день, стали рассаживаться на досках, лежавших на чурбаках и бывших вместо лавок, вокруг столов, что принесли женщины со всей улицы. Кирилл Платонович налил всем по небольшой рюмке и первым сказал:
— Ну, за новый дом, чтоб век простоял.
Все выпили и принялись за еду.
Ольга разливала борщ по мискам, руки чуть подрагивали — то ли от волнения, то ли от усталости. Настя с Машей ставили на столы глиняные плошки с солёными огурцами, с квашеной капустой, томлёной картошкой с мясом.
— Да ты садись, хозяюшка, — махнул рукой Нарышкин, заметив, как Ольга всё бегает и суетится вокруг рабочих. — Не баре, сами возьмём что надо.
Ольга послушно опустилась на край доски, придвинула к себе миску, но есть не спешила — всё поглядывала по сторонам, будто хотела запомнить этот вечер навсегда. Мужики ели молча, устало, с тем особенным аппетитом, какой бывает только после тяжёлой работы.
Потом кто-то из баб привёз на тележке безногого гармониста Игната Зацепина, принесли его гармошку. И поплыла, зазвенела над Заслоновкой весёлая плясовая.
— Серебриста в поле липка,
Серебрист на липке лист.
Мил, высоко носик носит,
Потому-что баянист.
Задорно пропела Анна. А Татьяна Ломакина тут же подхватила:
— Давай, милый, посидим,
Нам с тобой почёт один:
Ты — советский командир,
Я — коровий бригадир.
Настя схватила Полину за руку и закружилась с ней по двору.
— Эх, молодёжь! — проворчал дед Кузьма, а глаза у него светились радостью. Он покосился на Ольгу: — А ты чего сидишь, будто на поминках? Сегодня праздник! Иди, спляши, ты же первая плясунья в селе была.
— Да когда это было, дед Кузьма? Отплясала я своё.
Полина попросила гармониста:
— Дядя Игнат, сыграй «Светит месяц»!
Игнат прищурился, хитро глянул на неё, будто оценивая, и зазвучала мелодия — знакомая до слёз, та самая, что и на свадьбах, и на проводах, и в редкие минуты радости всегда была с ними. Бабы подхватили песню, голоса сливались, то взмывали вверх, то опускались в грудное, тёплое пение.
Вечер опускался на Заслоновку мягкой шалью сумерек. Над стропилами ещё недостроенного дома высыпали звёзды. Гармонь наконец затихла, все разошлись по домам. Ольга стояла у порога и смотрела вслед последней отъезжающей телеге.
Настя с Машей подошли к ней и встали рядом.
— Мам, теперь у нас свой дом, настоящий, — проговорила младшая дочь.
Ольга обняла их, притянула к себе, по очереди поцеловала в висок.
— Да, Машуня, теперь у нас будет свой дом.
-------------------------------------------------------------------------
Примечание
* Клинцовка - при строительстве деревенского дома — это технология подготовки стен перед нанесением глиняной обмазки. По периметру стен набивались прутья крест-накрест. Они служили сеткой, которая не давала глине, замешанной с добавлением конского навоза, сползать.
(Продолжение следует)