Прасковья с тревогой покосилась на закрытую дверь в комнату, где спала Лиза. Девочка, конечно, должна была спать, но кто знает, она могла что-нибудь услышать. Она покачала головой и предложила стражу порядка поговорить на улице, а тот кивнул и пригласил её в машину.
В салоне УАЗика Прасковья узнала страшную правду. Слухи, которые распускала Марфа по всей Тарасовке, оказались вовсе не досужим вымыслом, а жестокой реальностью. Оказывается, Катя в своём институте познакомилась с каким-то молодым человеком, который, как говорится, вскружил ей голову. Прасковье она побоялась рассказать об этом, как и не призналась тому парню, что у неё есть маленькая дочь. Новый знакомый, по всей видимости, не интересовался её жизнью, а больше тянулся к бутылке, и Катя, слабая и одинокая, быстро поддалась его влиянию и сама стала выпивать. Именно поэтому она перестала приезжать в Тарасовку и видеться с дочерью. Девушку несколько раз задерживала полиция, отправляла на принудительное лечение, но никакие меры не помогали. И в последний раз, когда вызванная на место происшествия скорая помощь приехала на очередной вызов, спасти Катю уже не успели.
Похороны Лизыной мамы прошли по-деревенски скромно, без лишней помпезности, но с искренней скорбью. Нашли самую лучшую фотографию Кати — ту, где она улыбалась, молодая и счастливая, и установили её на памятник, на который всем селом скинулись кто сколько мог. Тарасовцы, медленно бредя за гробом в траурной процессии, грустно качали головами и вполголоса обсуждали, как же несправедливо обошлась судьба с Бобылихой: сначала единственный сын погиб, теперь вот и матери у внучки не стало. Выдержит ли Прасковья этот новый удар? Или и вовсе не выдержит, оставив маленькую Лизу круглой сиротой?
Впереди похоронной процессии, сразу за гробом, который шестеро крепких мужиков несли на своих плечах, шла высокая, крупная Прасковья. Она крепко, почти до боли, сжимала в своей большой, мозолистой руке маленькую Лизину ладошку и смотрела не отрываясь на гроб, в который была уложена Катина жизнь. Подойдя к могиле Василия, мужики аккуратно опустили гроб в только что вырытую яму и отошли в сторону, оставив бобылиху с внучкой у самого края, чтобы те могли попрощаться с Катей и бросить в могилу по горсти сырой, холодной земли, как велит обычай. Когда односельчане, поминавши покойницу, разошлись по домам, и у могил родных остались только Прасковья и Лиза, женщина, глядя на портреты на крестах, невольно подумала о том, как хорошо бы они смотрелись вместе, Василий и Катя, если бы он остался жив. Какая красивая была бы пара, и как счастливо сложились бы судьбы всех троих — и её, и маленькой Лизы. От этих мыслей на глаза снова навернулись слёзы.
— Бабуль, пойдём, — дёрнула девочка бабушку за руку, ёжась от холода. — Я замёрзла.
— Да, конечно, дорогая. Идём, — спохватилась Прасковья, словно очнувшись от тяжёлого сна.
Она с трудом, будто поднимая непомерную тяжесть, поднялась со скамейки и медленно, переставляя ноги, побрела к выходу с деревенского погоста. На этот раз не сойти с ума Бобылихе помогла внучка. Впереди было лето, а за ним — первое сентября. Лизу нужно было собирать в школу, и, погрузившись в хлопоты и заботы о ней, Прасковья медленно, шаг за шагом, возвращалась в привычную колею жизни. В конце концов, в последнее время они с Катей почти не виделись, так что можно было продолжать себе представлять, что девушка по-прежнему живёт в городе и просто редко навещает их, но когда-нибудь обязательно приедет.
Фёкла заглянула к подруге как раз в тот момент, когда они с Лизой, вооружившись листком бумаги и ручкой, составляли список покупок для школы. Прасковья сидела за столом сосредоточенная, хмурила лоб и диктовала внучке, что нужно купить.
— И в какую школу ты её хочешь отдать? — поинтересовалась Фёкла, с порога поглядывая на девочку.
Прасковья удивлённо вскинула брови:
— Как — в какую? В нашу, тарасовскую, где мы с тобой когда-то учились. Другой-то у нас в Тарасовке и нет. — Она усмехнулась, подшучивая над подругой. — У тебя склероз, что ли? Что-то рановато он к тебе заглянул.
Фёкла, однако, не приняла шутку, а с сомнением покачала головой и задумчиво проговорила:
— Я тебе, Прасковья, вот что скажу, и ты не обижайся. Ты бы не торопилась с этим решением. Мои старшие-то здесь учились, это верно. А вот младшие внуки — уже в городе, так что я могу сравнить. У городских-то всё получше будет. Учителя — каждый по своему предмету, специалисты. Есть столовая, есть, это как её… продлёнка. Там дети уроки делают, пока родители на работе. И учиться им легче: за хозяйством смотреть не надо, всё под рукой. Знай себе — учись, гуляй, развивайся.
Прасковья недоумённо уставилась на подругу, не понимая, к чему та клонит:
— Ну и что? Я и без тебя знаю, что в городе учат лучше. И что с того? Где тут Лиза жить-то будет? Дом наш — здесь, в Тарасовке. А в интернат я её не отдам ни за какие коврижки. Не хочу, чтобы история с Катей повторилась. Без моего присмотра девочка никуда не поедет, и не проси даже.
— Да я не про интернат, — отмахнулась Фёкла, видя, что подруга её не понимает. — Марфа меня на эту мысль навела. Ты ведь её знаешь: сплетни сплетнями, а как скажет что дельное, так и задумаешься. Твоя Катя ведь где-то в городе жила, сама же говоришь, что городская. И жила явно не у родителей. Иначе зачем бы она к тебе с ребёночком приехала, как только Вася погиб? Поддержка, значит, ей понадобилась, и больше, кроме тебя, не к кому было обратиться.
— Ну да, — медленно кивнула Прасковья, чувствуя, что подруга подводит к чему-то важному.
— О том и речь, что квартира-то в городе у неё осталась. Чья теперь она?
Прасковья нахмурилась:
— Осталась, наверное. Только что с того? Они же с Василием не женаты были, не расписаны. Какая нам польза от чужой-то квартиры?
— Так ведь Лиза — её дочь! — воскликнула Фёкла, понижая голос. — В свидетельстве о рождении кто матерью записан? Катя. А значит, Лизе это жильё по закону положено, как наследнице. И тебе нужно опеку над девочкой официально оформить, иначе прознают власти, что Лиза у тебя без документов и без родителей живёт, и заберут её в детский дом.
— Куда заберут?! — Прасковья вскочила с места, заслонив своей широкой фигурой проход в комнату, где играла Лиза, будто именно Фёкла угрожала отнять у неё внучку.
— В детский дом, куда же ещё? — спокойно, но твёрдо повторила Фёкла. — Так я тебе про то и говорю: надобно ехать в город к юристам, чтобы они тебе всё разъяснили, как действовать. Там какие-то сроки есть. Если пропустишь их — всё, беда. Не видать тебе ни городской квартиры, ни Лизы. Заберут сиротку в казённый дом, и всё.
Бобылиха от неожиданного прозрения даже присела на лавку, будто подкосились ноги.
— А ведь точно… — прошептала она. — И что же я, дурында такая, сразу не подумала об этом? Хоть какая-то польза от Марфы есть. Спасибо ей, хоть и язык без костей. Ты, Фёкла, права. Надо ехать. Только вот на кого я Лизу-то оставлю? Боюсь, без моего глаза они с Дмитрием всю Тарасовку на уши поставят.
— А зачем оставлять? — удивилась Фёкла. — Бери её с собой. Жить вам, пока будете документы оформлять, есть где — в Катиной квартире. Да и, может, присутствие Лизы понадобится. И документы все с собой не забудь, все до единой бумажки. Они там, в городе, до жути дотошные: на каждую мелочь хотят бумажку предъявить.
Фёклин старший сын, которому как раз на днях стукнуло сорок, по просьбе матери затемно, ещё в пять утра, отвёз тётю Прасковью с внучкой и всем нехитрым скарбом на станцию, усадил их в первую электричку и долго махал им вслед рукой, пока поезд не скрылся из виду. Не выспавшаяся девочка, едва присев на жёсткую скамейку в полупустом вагоне, положила голову бабушке на колени и мгновенно провалилась в крепкий сон. А Прасковья, убаюканная мерным стуком колёс, смотрела в окно на проплывающие мимо деревья и поля, и думала о том, что не успела посадить помидорную рассаду и забыла сказать об этом Фёкле.
— Да бог с ними, с помидорами, — мысленно махнула рукой Прасковья, прогоняя лишние тревоги, и стала гладить Лизу по голове, перебирая её мягкие волосы. Это движение так успокоило её саму, что она тоже незаметно для себя погрузилась в дрёму, чувствуя, как поезд уносит их в неизвестность.
В городе Прасковья Степановна бывала редко, только по самой крайней необходимости. В молодости поводов для поездок было больше: то на рынок за продуктами, то в гости к родне. Потом — любовь, рождение Василия, и обида на всех городских, которые казались ей слишком чопорными и далёкими. В своё время к сыну в училище она ездила исправно, каждые выходные, а когда его не стало, появились другие заботы — стало не до города. Ориентировалась Прасковья в незнакомом мегаполисе плохо, но рассудила здраво: если Василий познакомился с Катей, то, наверное, девушка жила где-то поблизости от него. А там, как известно, язык до Киева доведёт. Прохожие, к счастью, показали нужный дом, и дальше уже было совсем несложно. Правда, пожилую женщину неприятно поразил старый, видавший виды подъезд с распахнутыми настежь дверьми, в котором остро и тошнотворно пахло смесью дешёвого алкоголя и мочи. Прасковья, привыкшая за всю жизнь к свежему деревенскому воздуху, с трудом сдержала рвотные позывы и с беспокойством посмотрела на Лизу. Девочка, к счастью, казалось, не замечала ни жуткого запаха, ни разбитого окна на лестничной площадке, а спокойно, вслед за бабушкой, поднялась на третий этаж.
Остановившись перед обшарпанной дверью, обитой дерматином, Прасковья достала из кармана связку ключей. Их когда-то, перед отъездом в Тарасовку, Катя положила в шкатулку вместе со всеми своими документами и Лизиными метриками, и вручила свекрови: «Прасковья Степановна, пусть у вас лежит, так надёжнее». Когда Прасковья брала в Тарасовке эти ключи, она с ужасом подумала о том, как будет их подбирать к замку, и не примут ли её соседи за воровку. Однако на деле всё оказалось гораздо проще. В двери было всего две замочные скважины, и по форме ключей стало ясно, какая из них для какой. Трясущимися от волнения руками она вставила ключ в замок, повернула его, и дверь со скрипом отворилась.
Внутри царил затхлый, спёртый воздух, но зато мгновенно исчез отвратительный подъездный запах. Прасковья быстро прошла к балконной двери, распахнула её настежь, впуская свежий воздух, пахнущий после недавнего июньского дождя. Лиза с любопытством оглядывала незнакомую обстановку и, заметив в углу комнаты детскую кроватку с высокими деревянными ограждениями, с интересом подошла и потрогала её пальцем.
— Бабушка, а это чья кроватка? — спросила она.
— Твоя, детка, — мягко улыбнулась Прасковья, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Ты что, не узнаёшь? Разве я здесь помещусь? Ты в ней спала, когда была совсем-совсем маленькая, а потом вы с мамой переехали ко мне в Тарасовку. Ты выросла, а кроватка тут так и осталась.
— А мама придёт? — спросила Лиза, и в её голосе послышалась надежда.
Прасковья печально посмотрела на внучку и молча покачала головой, не в силах произнести ни слова.
— Ах да, — спохватилась Лиза, будто вспомнив что-то важное. — Я забыла, что мама теперь на небе.
Девочка сказала это с такой будничной простотой, будто речь шла о погоде, и Прасковья с болью поняла, что для ребёнка смерть — это просто отсутствие, а не трагедия. Лиза беззаботно махнула рукой и принялась дальше исследовать квартиру, с любопытством заглядывая во все углы. Прасковья смотрела на неё, думая о том, как легко дети забывают свои печали и как трудно взрослым нести этот груз до конца своих дней.
Первое время у Прасковьи Степановны болела душа за дом и хозяйство, и поэтому каждые выходные, праздники и каникулы они с внучкой обязательно возвращались в Тарасовку.
— Ну и сколько же ты будешь так мотаться туда-сюда? — спросила Фёкла, когда в очередной раз пришла к подруге в гости. — Ты не подумай, я, конечно, рада тебя видеть, но ведь ты чай не девочка уже, чтобы по электричкам шастать, да ещё и с ребёнком!
— А что поделать? — развела Прасковья руками. — Надо же за огородом присматривать, да и дом в порядке поддерживать.
— Так сдай его дачникам, пусть они смотрят, — предложила Фёкла.
Бобылиха решительно покачала головой:
— Вот ты, Фёкла, даёшь. Каким таким дачникам? Мне летом дом самой нужен. Куда я с внучкой ездить буду? А ребёнку свежий воздух нужен и отдых на каникулах. Кому я её отдам? Да и потом, мне это не в тягость. Вот нашёлся бы кто, чтобы присмотрел за хозяйством, и у меня на душе было бы спокойнее.
— На меня не смотри, — сразу открестилась подруга. — Не забывай, у меня самой трое внуков. И как этот весь колхоз понаедет в Тарасовку из города, так не знаешь, куда бежать.
— Вот ты ко мне и сбегай, — улыбнулась Прасковья, но Фёкла только отмахнулась.
— Ладно тебе, сама понимаешь, что это я для красного словца. Да и не поймут родственнички-то, обидятся ещё. А знаешь что? Я тут слышала, что Михаил с Агафьей разводятся, — понизив голос, сообщила она. — Марфа толдычит, что они давно бы разбежались, а как дом делить — непонятно.
— Да что ты говоришь? — изумилась Прасковья. — А как же трое детей, корова, хозяйство?
— Вот то-то и оно, — вздохнула Фёкла. — Михаила всё достало. Кричит на него жена, мол, сколько можно пахать и отдыхать после работы в поле хочу, а тут вторая смена. Говорят, живут уже как кошка с собакой. Михаил теперь по друзьям мыкается, домой редко заглядывает.
— Может, ему свою хату предложишь? — задумчиво проговорила Прасковья. — И присмотр за домом будет, и ему от детей недалеко.
— Ага, — усмехнулась Фёкла. — А как мы с Лизой приедем? Вон его выставлять, что ли?
— Почему у тебя комнат много? — не унималась Прасковья. — Одну отдай, нехай там и живёт. Не думаю, что он вас сильно стеснит.
— Как ты себе это представляешь? — всплеснула руками Фёкла. — Я с чужим мужиком в одной избе буду. Что в деревне скажут? Та же Марфа, а его Агафья как на это посмотрит?
— Ой, Прасковья, да ты когда такой щепетильной-то стала? — рассмеялась Фёкла. — С тех пор, как в городские барышни записалась? Как Василия непонятно от кого рожать — так запросто, а тут сосед поживёт немного, подумаешь, всего делов-то. И потом, а вдруг у вас что-то сложится?
— С кем? С Михаилом? — Прасковья даже рассмеялась от такой нелепости. — Акстись, бабонька. Он на пятнадцать лет моложе меня. Курам на смех! Да и не буду я с ним при живой-то жене.
— А что такого? — пожала плечами Фёкла. — Вон в телевизоре каждый день показывают, как бабы нашего возраста за молодых мужиков замуж выскакивают и живут довольные и счастливые. Грешным делом сама думала: может, упустила я своё счастье, а потом смотрю на детей, на внуков, да и на мужа тоже. Чего уж Бога-то гневить.
— Вот именно. Знаешь, Фёкла, у тебя идеи какие-то все ненормальные, — покачала головой Прасковья, но в голосе её не было злости.
— Может быть, — пожала плечами, ничуть не обидевшись, подруга. — Я просто в своём муравейнике так устала, что и сама бы рада куда-нибудь сбежать.
ПРОДОЛЖЕНИЕ: