Они посмотрели друг на друга, и в глазах каждой отразилось столько боли, тоски и любви, что обе не выдержали и разрыдались одновременно.
— Ой, дурак ты, дурак! — причитала Прасковья, заливаясь слезами, вспоминая сына. — Чего же ты, дурачина, боялся-то? Я ведь его тоже без отца родила, а тут-то всё на месте: и отец, и мать! Ой, дурак ты, Васенька!
— Он говорил, что мамка у него строгая, что вся деревня её боится, — сквозь слёзы улыбнулась Катя, вытирая мокрые щёки.
Прасковья улыбнулась ей в ответ сквозь слёзы:
— Боялись когда-то, может, и правда. А сейчас-то чего? Он ведь мой сын, кровиночка моя родная…
Они так и сидели рядом на старом деревянном диване, две женщины, объединённые общим горем и любовью к одному человеку. То плача, то смеясь сквозь слёзы, они перебирали воспоминания, рассказывая друг другу о самом дорогом, кого уже не было с ними, и каждая находила в этих разговорах странное утешение.
Слухи по деревне разлетелись с быстротой лесного пожара, и вскоре каждая изба в Тарасовке обсуждала новость. Одни искренне радовались за Бобылиху, говорили, что господь послал ей утешение в самый тяжёлый час. Другие же, настроенные более скептически, недоверчиво качали головами и судачили, гадая: а не проведала ли городская девица про Прасковьино горе и не приехала ли прижиться, чтобы чем-нибудь поживиться с простодушной старухи.
— Да чем у Бобылихи-то живиться? — возражали первые. — Изо всего добра у Прасковьи только огород да руки, золотые, правда, но больше-то и нет ничего.
— А ты знаешь, почём сейчас земля? — подначивали вторые. — Кто ж от такого лакомого куска откажется? Вот и морочит голову Прасковье городская краля, чтобы хату нашу за бесценок отхватить.
Фёкла придерживалась второй точки зрения. Она отказывалась верить в историю, рассказанную Катей, и считала, что девушка просто ищет способ пристроить своего ребёнка, а со временем, когда всё утрясется, бросит его на Прасковью и вернётся к своей городской жизни, полной соблазнов и развлечений.
— Эх, Прасковья, ты же дурында! — не выдержала Фёкла, зайдя как-то к подруге. — А ну как она просто воспользовалась твоим горем, прознала от кого-то и пришла, а ты ей вон как радуешься, как помогаешь, словно родной дочери! — голос её звучал встревоженно и с досадой.
— Не понимаешь ты, Фёкла, — спокойно, но твёрдо ответила Прасковья. — Я сердцем чую, что это моя внучка. Она на Василия моего похожа, как две капли воды, вот увидишь.
— Прасковья, опомнись! — всплеснула руками подруга. — Девчуле всего три месяца! На кого она может быть похожа в таком возрасте? Грудные дети каждый день меняются, ты же знаешь! В них можно разглядеть и мать, и отца, и какого угодно прохожего. Это всё твоё воображение. Вот когда она вырастет, тогда и увидишь, что у неё с твоим сыном нет ничего общего. А поздно уже будет — на груди пригрела, не выгонишь потом!
Большинство односельчан, как и Фёкла, смотрели на Катю и её крошечную дочь с недоверием и подозрением. Только Прасковья, казалось, вновь обрела смысл жизни. В её глазах загорелся свет, которого не было с того самого дня, когда убили Василия. Она хлопотала по дому, готовила для внучки и её матери, и в каждом её движении чувствовалось, как она счастлива.
Прошло полгода, затем год, потом и вовсе два. Все в Тарасовке привыкли к звонкому детскому голоску, доносящемуся из-за Прасковьиного плетня, и теперь приветливо здоровались с жиличкой Бобылихи, когда та приходила в сельпо за продуктами. Катю уже называли по имени, а то и вовсе величали «Прасковьиной снохой», признавая её частью общины. Маленькую Лизу баловали, словно родную, совали ей сладости, а если видели, что та бледна или кашляет, сами приносили на Прасковьин двор парное козье молоко, чтобы девочка скорее крепла. И, к общему удивлению, Лиза действительно росла, приобретая удивительное сходство с покойным Прасковьиным сыном Василием. То же субтильное тело, те же живые, озорные глаза и стремительные движения, и, конечно, тот же неуёмный характер — Лиза была заводилой, каких поискать. Другие дети безоговорочно признавали её авторитет и тянулись за ней, как за вожаком стаи.
— А я что говорила! — победоносно оглядывала Прасковья соседей, с гордостью глядя на резвую внучку. — Это Васина дочка, я с самого начала знала! Кровь, она своё возьмёт!
Вопреки Фёклиным опасениям и предсказаниям, Катя и не помышляла о том, чтобы сбежать из Тарасовки и оставить дочь на бабушку. Однако именно Прасковья, видя, как много девушка сидит в четырех стенах, настояла на том, чтобы она поехала обратно в город и продолжила учёбу.
— Ты, Катюша, за Лизу не переживай, — убеждала она невестку, гладя её по плечу. — Она тут под моим строгим присмотром, я за ней пригляжу. А тебе надо учиться, профессию получать. Я-то тоже не вечна, не станет меня — на что вы жить-то будете? Из всех моих богатств — только этот дом, да и то старый, да соседское доброе слово.
— Ты что же это удумала, с ума сошла? — ахнули подруги, когда Бобылиха поделилась с ними своим планом. — Как же ты одна-то справишься: и с огородом, и с домом, и с малым ребёнком? Тебе уже не двадцать лет, а там, в городе, столько интересного, соблазнов. Она уедет и думать забудет и о тебе, и о Лизе!
— А я своей невестке верю, — твёрдо ответила Прасковья. — И считаю, что нечего такой красивой и умной девке собственную жизнь в деревне хоронить. Пусть в люди выбивается, живёт своей жизнью.
В отличие от односельчан, Прасковья считала Катю своей настоящей родственницей. Девушка так и не успела выйти замуж за её сына, но для женщины это было не важно. «Главное — не бумажка, а то, что человек любит, — объясняла она всем, кто с ней заговаривал. — А что может быть большим доказательством любви, чем совместный ребёнок? Поэтому Катя — моя невестка».
Женщины с недоумением переглядывались, слушая её, но ни одна так и не решилась спросить у Прасковьи в лоб: а с кем же у неё самой была та самая любовь, что породила Василия, и куда потом эта любовь делась, раз ей пришлось одной растить сына?
Катя сначала отнекивалась, говорила, что и в Тарасовке чувствует себя как дома, и никуда не хочет уезжать, что здесь спокойно и хорошо, но в конце концов послушалась Прасковьиного совета и уехала доучиваться в город. Прасковья словно вернулась в молодость, вновь взвалив на себя все заботы. Силы были уже не те, что прежде, но положиться, кроме себя, ей было не на кого. Она сама управлялась и с огородом, и с ребёнком, и с хозяйством, стараясь не подавать виду, как ей трудно.
Катя в первое время приезжала навещать дочку каждые выходные. Потом стала появляться реже: раз в месяц, раз в два месяца, а после и вовсе пропала. Подруги перешёптывались, мол, Бобылиха сама на себя беду накликала — вот ведь предупреждали её.
— Прасковья, а где же твоя сноха-то? — поинтересовалась Фёкла, когда в очередной раз заглянула к подруге. Та сидела за столом с внучкой, и они что-то увлечённо рисовали цветными карандашами.
— Как «где»? — удивилась Прасковья, даже не поднимая головы. — Учится, сессия у неё. Я велела, чтобы сдала всё и только потом приезжала, чтобы готовилась как следует. Нам с внучкой тут неучи не нужны. Правда, Лизка?
— Да, бабуль, — послушно кивнула девочка, даже не отрывая взгляда от своего рисунка.
Но прошло почти полгода, а маму девочки в Тарасовке так и не видели.
— Что, всё ещё сессия? — удивилась Фёкла, скептически прищурившись.
— Нет, — покачала головой Прасковья, хотя в её голосе проскользнула неуверенность. — На этот раз практика. Мне Катя объясняла, что у них после каждой сессии бывает: две недели, а иногда и месяц.
Она говорила это бодро, но в глазах читалась тревога, словно она сама пыталась себя в этом убедить.
— Ох, темнишь ты что-то, подруга! — покачала гостья головой, и Прасковья отвела взгляд, не желая продолжать этот разговор.
Всё прояснилось, как это часто случалось в Тарасовке, через Марфу. Несмотря на то, что главная сплетница давно уже вышла на пенсию, страсть к пересудам у неё никуда не делась, а только окрепла.
— Слышали? — подмигивая и злорадно улыбаясь, прошептала она своей соседке, когда Прасковья с внучкой проходили мимо их завалинки. — В больнице лежит сноха-то Прасковьина, говорят, в психушку положили!
— А ты с чего взяла? — переспросила та, притворяясь глуховатой, хотя прекрасно всё слышала. — Что-то я стала плохо слышать в последнее время.
— Ай, да ну тебя! — махнула Марфа рукой, но её глаза горели довольством.
Глухая или не глуха была старуха, но слух по деревне пополз мгновенно. Кто-то перешёптывался, что Васина неназваная жена тронулась умом и теперь её не выпускают из больницы. Другие, напротив, утверждали, что она не лежит там, а лечится от пьянства: без должного Прасковьиного присмотра, мол, стала часто выпивать, учёбу забросила, из института её выгнали, и теперь она работает продавщицей в занюханном магазине, где и спилась окончательно.
— Я же говорила, что с этой девкой что-то нечисто! — качала головой Фёкла, пересказывая тарасовские новости своим соседкам. — Может, у неё родители — алкоголики, Вася её на помойке нашёл, вымыл, накормил, а она в благодарность забрюхатела. Он-то и жениться на ней вовсе не хотел! А когда узнала, что Василия-то больше нет, припёрлась сюда, к нам, в деревню, чтобы жить за чужой счёт.
Но сказать это в лицо Прасковье никто из деревенских не решался. Бобылиха, несмотря на своё горе, сохраняла в глазах что-то такое, что заставляло людей держать язык за зубами.
Лиза между тем росла бойкой деревенской девчонкой. Она бегала с пацанами на речку, лазила по сараям и заборам, и каждый вечер возвращалась домой с разбитыми коленками, за что получала от бабушки нагоняй и порцию зелёнки.
— Лизка, ну ты же девочка! — сокрушалась Прасковья, промывая её ссадины. — Почему ты вечно норовишь где-нибудь пораниться и расцарапаться?
— А-а, — отмахивалась внучка беззаботно. — Это мы от пчёл убегали!
— От каких ещё пчёл? — изумилась Прасковья, на секунду застывая. С её собственной, богатой событиями жизнью, ничего подобного не случалось, да и с Василием она такого припомнить не могла.
— От настоящих, — хихикнула девочка. — Пашка разворошил лесной улей и предложил: кто быстрее от них убежит. Я, бабуль, бежала первая, но там корни были, я споткнулась и вот.
— Ладно, хорошо ещё, что пчёлы тебя не покусали, — вздохнула бабушка.
— Не, они за Пашкой полетели! — рассмеялась Лиза, но тут же поморщилась, когда зелёнка защипала ссадину.
— Что, щиплет?
— Ага.
— Вот в следующий раз будешь знать, как за Пашкиными идеями гнаться, — назидательно сказала Прасковья.
— Это не мы за ними гнались, а они за нами, — поправила её Лиза, смеясь ещё громче.
— Я не про пчёл.
Девочка на мгновение задумалась, потом удивилась:
— А про что?
— Да так… ничего. Подрастёшь — поймёшь.
Соседский Пашка, которого все звали Дмитрием, был её лучшим другом. Дети проводили почти всё свободное время вместе, и их бесконечные проказы стали притчей во языцех. Ровесниц Лизы в деревне не было: с малышнёй она возиться не любила, а старшие девчата считали её слишком мелкой и снисходили до общения только в присутствии родителей. Дмитрий же и сам был сорвиголова, каких поискать, а Лиза по характеру и темпераменту подходила ему идеально, став постоянной соучастницей всех его шалостей. Вскоре в деревне эту неразлучную парочку прозвали Шебутной, а подростки стали дразнить их женихом и невестой, от чего оба только краснели и лезли в драку.
Именно поэтому, когда рядом с забором затормозил полицейский УАЗик из района, Прасковья выглянула в окно и первым делом подумала: неужели внучка с Дмитрием опять что-то натворили? И не в Тарасовке, а где-то в соседних деревнях, и теперь участковые решили проучить тарасовскую ребятню.
— Прасковья Степановна? — спросил полицейский, заходя в избу и снимая фуражку.
— Да, я. Что-то случилось? — ответила она, чувствуя, как в груди неприятно кольнуло. Лиза в это время мирно спала после обеда в своей комнате, так что беспокоиться было вроде бы не о чем.
— Мне дали ваш адрес в городе, сказали, что у вас жила Екатерина Дмитриевна Горячева, — произнёс мужчина, сверившись с бумагами.
— Катя? — переспросила Прасковья, всё ещё не понимая, зачем из города нужно было ехать к ней, если Катю можно было найти там. — Да, она моя невестка.
— Вот как? — удивился полицейский. — Я об этом не знал. Значит, ваш сын — её муж? А где он? С ним можно побеседовать?
Бобылиха вздрогнула, как от удара, и, сглотнув застрявший в горле ком, с трудом выдавила из себя:
— Он на деревенском кладбище. Похоронен там…
— Извините, — смутился гость, почувствовав неловкость. — Я не знал. Подскажите, как давно вы видели Екатерину в последний раз?
ПРОДОЛЖЕНИЕ :