Прасковья Степановна слыла человеком, без которого, казалось, немыслима сама жизнь. Ещё с юных лет за ней закрепилась репутация мастерицы на все руки: что забор подлатать, что траву скосить — любое дело спорилось в её руках. Не было в округе такой работы, с которой бы она не совладала. Если у коровы начинались тяжёлые роды в разгар посевной, когда все мужики до единого были в полях, или ведро в колодце срывалось с цепи и тонуло в студёной глубине, соседки, не раздумывая ни минуты, бежали к ней. «Выручай, Прасковья Степановна!» — и женщина, не ведающая слова «нет», неизменно откликалась на зов. Понимая, что в одиночку ей не совладать, она, не жалея ног, неслась на поля — а это, надо заметить, путь неблизкий, километров пять наберётся — чтобы кликнуть кого-то из мужиков на подмогу. И на деревенских посиделках Прасковья была главной запевалой и первой заводилой, без неё ни одно гулянье не обходилось.
Старики, поглядывая на неё, согласно кивали головами и судачили меж собой: «Ничего, вот выйдет замуж — поумерит пыл. Куда уж тут бегать-то, все силы да заботы на мужа да на хозяйство уйдут». Но шли годы, Прасковье исполнилось двадцать пять, родителей она потеряла, а замуж так и не вышла и даже ни с кем не женихалась.
Однажды, когда подруги собрались у неё в избе и разговор зашёл о житье-бытье, Фёкла, её лучшая подруга ещё со школьной скамьи, не удержалась и спросила с хитрецой в голосе:
— Слушай, Прасковья, ты что же, так и собираешься до скончания веков бобылихой проходить? Неужто не страшно одной-то?
Прасковья в ответ заливисто, по-мужицки рассмеялась, так что стёкла в оконных рамах задребезжали.
— А за кого мне идти-то, интересно? — гоготнула она, утирая выступившие от смеха слёзы. — За Мишку, что ли, твоего братца? Так он пьяница, каких свет не видывал, или мне Семёныча охмурить? Да у него жена — та ещё бестолочь, но непутевая, а отбивать я не мастерица. Скажи на милость, ну и на кой ляд мне эти мужики сдались? Я что, сама всего не умею?
Подружки, у кого за плечами был и муж, и дети, переглянулись и хитро улыбнулись. Фёкла, хитро прищурившись, многозначительно перемигнулась с остальными:
— Ой ли, Прасковья, всё-то ты умеешь, да не всё. Вот вышла бы замуж, тогда бы и поняла, о чём мы тут балакаем, да на какой лад.
Прасковья отмахнулась от этих слов, как от назойливой мухи:
— Да что ж вы меня за дурочку-то держите? Знаю я, чай не святая. Если бы какой хороший человек посватался, я бы, может, и в самом деле подумала, а так… — она развела руками с такой безнадёжностью, что товарки сразу всё поняли. — Нет, так нет. И суда нет.
Подруги сочувственно закивали, а сами с тихой грустью рассматривали её. Лицо Прасковьи было рябоватым — следы какой-то детской болезни, плечи шире, чем у любого косаря, а походка такая чеканная, будто она на плацу печатает шаг. Конечно, Прасковья была добрая, весёлая и безотказная, но мужчинам, как известно, нужно совсем другое. И кому она, такая неказистая и мужеподобная, могла приглянуться?
Каково же было всеобщее изумление, когда по Тарасовке поползли слухи, что Прасковья-то, никак, на сносях. «Да быть того не может, — отмахивались мужики от женских пересудов. — С чего вы это взяли? От кого, от ветра полевого, что ли? У нас в деревне и мужика такого не сыщешь, кто бы к ней на пушечный выстрел подойти рискнул». «А вы поглядите на неё повнимательнее, — не унимались бабы. Одна из них, самая бойкая, ткнула пальцем в сторону проходившей мимо Прасковьи: — Походка-то уже не та, степенная стала, точь-в-точь как у беременной».
И точно: через пару месяцев живот Прасковьи Степановны заметно округлился, а шаг сделался плавным и тяжёлым. Никто уже не сомневался. «И где же она такого принца-то отыскала?» — судачили старухи на завалинке, когда Прасковья, с непередаваемым чувством достоинства и гордости, проходила мимо с огромным, под стать ей самой, животом. «Отстаньте от неё, не ваше это дело, — цыкали на них старики. — Вот родится дитя, тогда всё и прояснится. Отец-то появится непременно, где это видано, чтобы мужик своё дитятко бросил. А уж тогда шило в мешке не утаишь».
Однако после рождения Василия никакой ясности о том, кто же его отец, так и не появилось. Прасковья назвала сына в честь прославлённого лётчика, чья фамилия в те годы звучала у всех на слуху. Марфа, главная тарасовская сплетница, по совместительству продавщица в сельском магазине, через своих городских знакомых вызнала, что мальчика записали на материнское отчество — Василием Степановичем.
Прасковьины подруги, уже успевшие стать заправскими деревенскими матронами с выводками от трёх до пяти ребятишек, изредка, по старой памяти, забегали к ней и, конечно, интересовались отцом ребёнка.
— И что же это за тайна такая, за семью печатями? — качала головой Фёкла, с любопытством разглядывая малыша. — Твой-то мужик знает, что ты от него родила?
— Да нет у меня никакого мужика, — отмахивалась Прасковья с весёлым смехом.
— Как это нет? — искренне изумилась подруга. — Васька-то вон бегает, значит, кто-то же его тебе в живот положил, — и, для наглядности, погладила себя по собственному, снова заметно округлившемуся животу, как бы намекая: уж мне-то, мол, не занимать, если четвёртый на подходе.
Бобылиха, так и не обретшая мужа, беззаботно отмахнулась:
— Какая разница — был да сплыл. А у меня теперь сыночек есть, Вася мой любимый, ради него я горы сверну.
И она не кривила душой. Молодая мать занималась сыном с невероятной самоотдачей и теплотой. Она нянчилась с ним, играла, учила его всему, что знала сама. Ещё до школы мальчуган научился бойко читать и щёлкать задачки, как орешки. И когда по деревенской улице с гиканьем и свистом проносилась ватага ребятишек, можно было не сомневаться, что во главе этой разудалой компании — самый маленький из них, Прасковьин Василий.
Росточком и статью он явно пошёл не в мать: был он ниже всех сверстников, а то и ребят помладше. Зато спуску не давал никому, если кто пытался его обидеть или задирать малышей. Фёкла, посмеиваясь, говорила:
— Теперь-то я понимаю, почему ты его отца прячешь и никому не показываешь. Не вышел он у тебя ростом-то, а?
— Зато характер у него мой, материнский, — с гордостью отвечала Прасковья, и односельчане, переглядываясь, лишь ухмылялись, глядя, с какой отчаянной лихостью Василий бросается в драку. Даже старшие мальчишки предпочитали с ним не связываться. «А телом-то он, видать, в отца пошёл, — судачили бабы. — Где ж Прасковья такого щуплого нашла, что её богатырскую стать перебил?» «Ничего, мал ещё, — твердила подругам Прасковья, с материнской надеждой глядя на сына. — Вот чуть-чуть повзрослеет, и вытянется».
Однако надеждам матери не суждено было сбыться. И в первом классе, и в пятом, и даже в восьмом её Василий оставался всё таким же тщедушным и самым маленьким в классе. Впрочем, одноклассники прекрасно знали его задиристый нрав, поэтому обманчивая внешность никого не вводила в заблуждение. Прасковью не раз вызывали в школу, чтобы она поговорила со своим сорванцом, настолько он был непоседлив на уроках. После таких вызовов Василию крепко попадало от матери. На какое-то время он становился тише воды, ниже травы, но характер, как известно, не переделаешь, и через некоторое время всё начиналось по новой.
В один из таких тяжёлых дней Бобылиха поделилась с лучшей подругой своей болью:
— Ой, Фёкла, не знаю даже, что из него вырастет. Ты только посмотри, какой же он у меня шибутной. Так и норовит в какую-нибудь историю влезть. Я ему уж сколько раз говорила, наказывала, а он всё одно — вроде сам кается, а как загорится, остановиться не может. Руки у него откуда надо растут, я его всему научила: и по дому управляться, и с хозяйством. А как дела закончит — обязательно какую-нибудь шалость выкинет, а потом сам же её стыдится.
Фёкла успокаивающе похлопала подругу по плечу:
— Да ты не переживай так, Прасковья, мальчишки — они все такие. Мой старший вон сколько мне хлопот принёс — и не сосчитать. А вернулся из армии — сразу к маме: «Маманя, чем помочь?» Теперь даже невесту городскую привёл, тихую-скромную. Вот и твой остепенится, не дрейфь.
— Да ведь перед людьми-то как-то неудобно, — вздохнула мать Василия.
— А что, — удивилась Фёкла, — тебе беременной без мужика ходить и рожать было удобно? А сейчас вдруг что стряслось? И перед кем тебе неудобно? Перед Марфой, что ли, или перед Семёнычем? Вся деревня знает, как они друг с другом шашни крутят. У него, между прочим, жена нездоровая, а они у всех на виду обнимаются. Вот кому глаза-то прятать надо, а не тебе.
После восьмого класса Василий уехал в город поступать в училище на тракториста. Прасковья теперь каждые выходные моталась к нему с огромными баулами, полными домашней снеди, и всё приглядывала, чтобы сын не голодал, не хулиганил и учился как следует. Корочки тракториста Прасковьиному сыну выдали вместе с повесткой из военкомата. Провожали Василия в армию всем селом: гулянка была знатная, на которой бывалые мужики наперебой давали юноше советы, как вести себя на службе. А те, кто до призывного возраста ещё не дорос, смотрели на него с откровенной завистью. Ещё бы — парню выдали направление в десантные войска, значит, и тельняшку, и голубой берет, заветную мечту почти всех сельских пацанов, он получит. И только Прасковья Степановна сидела в углу тихая и печальная, что было совсем на неё не похоже.
— Ты это, не грусти, — подходили к ней подруги, их мужья и выросшие сыновья. — Вернётся Вася, будете с ним дальше жить. Он тебе невесту хорошую приведёт, внуки пойдут, вот тогда и наступит настоящее счастье. А в армии он настоящим мужиком станет.
Прасковья молча смотрела на говорившего, грустно кивала в ответ, но не произносила ни слова. Материнское сердце чуяло неминучую беду.
Ахнули всем селом, когда у Прасковьиного забора остановилась машина с военными. Они вынесли гроб с телом Василия и под траурный салют похоронили его на деревенском кладбище. Прасковья Степановна совсем сникла, будто сломленная. Её единственный сын, спасая товарища, который приземлился в ледяную бурную реку, сумел отстегнуть тому парашют, а сам выбраться из воды не успел. Сердце не выдержало перегрузок и холода — остановилось прежде, чем кто-либо осознал случившееся.
Теперь у Прасковьи снова не было никого, кроме безутешной памяти. Силы покинули её: не было больше той мощи, чтобы входить в горящие избы и скакать на лошадях. Да что там избы или кони — даже пять километров до полей она уже не могла пробежать, а новых детей в её возрасте и вовсе не предвиделось. Прозвище «Бобылиха» приклеилось к некогда весёлой и статной женщине с навсегда потухшими глазами. Подруги навещали её, пытаясь утешить, но, кроме сочувствия, дать ей ничего не могли. На деревенских посиделках теперь не слышалось её сильного голоса, а на пашню за помощью бегали уже не её, а своих сыновей на велосипедах и мопедах. На девятый день помянули Василия, на сороковой простились с ним, как велит обычай. И Тарасовка постепенно зажила прежней жизнью — в сплетнях, хлопотах по хозяйству и заботах огороде.
Прасковья лишь изредка появлялась в сельпо, покупала самую малость: муку, соль, сахар — и спешила обратно в свою избу, прячась в ней как в глубокой норе. Она продала и козу, и кроликов, оставив себе лишь небольшой огород. Соседи видели, как она постоянно копается в земле, ухаживая за грядками.
— Здравствуйте, Прасковья Степановна! — кричали ей соседи через забор.
Бобылиха поднимала голову, щурилась от солнца, кивала, но не произносила в ответ ни единого слова.
— Она что, с ума сошла от горя? — перешёптывались прохожие, пожимая плечами.
Фёкла теперь забегала к подруге всё реже: нянчилась с двумя внуками, а вскоре должен был появиться на свет третий — от старшей дочери. Да и что особенного было у Прасковьи заходить? В основном говорила сама Фёкла, а её подруга, если и вставляла пару слов, то постоянно невпопад или мимо темы.
— Да ты меня и не слушаешь вовсе, — с обидой заметила как-то Фёкла.
— Слушаю, — отозвалась Прасковья, задумчиво глядя в одну точку. — Просто у меня все мысли сейчас совсем о другом.
— И о чём же?
— Думаю, как оградку на Васиной могиле поставить… И что ему на могилку посадить…
— Прасковья, опомнись, ты же ещё живая! — не выдержала Фёкла и тут же пожалела о сказанном. Глаза подруги мгновенно налились слезами, и она зарыдала навзрыд.
— Это я, Фёкла, слышишь, я должна была быть в той могиле, а не Вася! Ему бы жить да радоваться! А он, мой сыночек единственный, спасал друга, а про меня и не подумал! Кто меня теперь спасёт? Зачем мне жизнь без него?
Фёкла молча гладила бобылиху по голове, чувствуя, как горько и несправедливо обошлась с ней судьба. Но что тут можно было сказать, кроме пустых слов жалости?
А спустя три месяца удивлённые сельчане увидели, как от станции по деревенской дороге прямо к Прасковьиной калитке идёт молодая стройная девушка, держащая на руках грудного младенца. Хозяйка, услышав стук, вышла на крыльцо и остолбенела, молча уставившись на гостью.
— Прасковья Степановна, здравствуйте, — тихо произнесла девушка. — Я Катя, а это Лиза… дочка вашего Василия.
Прасковья Степановна от неожиданности даже покачнулась, хватаясь за дверной косяк.
— Какая дочка?.. Ты что, девонька?! — голос её прервался. — Вася ведь погиб!
— Я знаю, — девушка сглотнула подступивший к горлу комок. — Он вам не говорил, боялся, что вы рассердитесь. Мы не были расписаны, а я уже ждала ребёнка. А потом… — она всхлипнула, не в силах больше держаться.
— Да ты проходи, доченька! — спохватилась Прасковья, с неожиданной для её возраста силой обнимая девушку за плечи и притягивая к себе. Она бережно взяла на руки спящую малютку, отнесла её в горницу и уложила на свою кровать, а вернувшись, присела рядом с Катей на лавку.
ПРОДОЛЖЕНИЕ :