Глава 12
Лада говорила негромко и по порядку, как раскладывают на столе пасьянс.
Она не спешила. Времени было сколько угодно: в здании, кроме них да охранника внизу, никого, за окном ночь, и Руслан Аркадьевич никуда не собирался, потому что уходить ему было некуда.
— Вы продолжаете делать ровно то, что делаете, — сказала она. — Ничего нового, ничего лишнего. Маргарита Аркадьевна вам уже сказала: Самойловой давать всё. Любой документ, любой акт, любой доступ, который попросит. Просит — даёте. Улыбаетесь. Хвалите за рвение. Пусть копает «Транзит» сколько влезет, пусть напишет про него хоть диссертацию.
— Она и пишет, — сказал Руслан Аркадьевич. — Вторые сутки. Машин нет, номера липовые, директор не приезжает. Она же мне это завтра в лицо скажет.
— Вот и хорошо, что скажет. — Лада чуть наклонила голову. — Вы не понимаете пока, в чём прелесть, Руслан Аркадьевич. Вы три года прятали «Транзит». А она его за два дня раскопала. С её доступом, с её подписью, с её красным дипломом. Скажите мне, кто после этого больше похож на человека, который вёл «Транзит»: вы, который от него прятался, или она, которая в нём сидит по локоть?
Руслан Аркадьевич не ответил. Он понял.
Понял он даже больше, чем она сказала. Что схема эта красива той страшной красотой, какой бывает хорошо сделанная подлость: в ней нечего ломать, нечего подделывать грубо, нечего подкидывать. Надо просто дать честному человеку честно делать свою работу, а потом эту самую работу так повернуть, чтоб она стала уликой. Самойлова всё сделает сама. Своими руками, своей головой, своей подписью. Им останется показать пальцем.
— Теперь дальше, — сказала Лада. — Согласования по «Транзиту» вы на себя больше не берёте. Хватит, отвизировались. Это теперь её участок, её перевозчик, её работа. Пусть подписывает сама, своим ключом. Платёжки, акты сверки, всё, что идёт по «Транзиту» с сегодняшнего дня и до весны, проходит через её электронную подпись. Не через вашу. Через её. Вы просто перестаёте подписывать то, что обязана подписывать она.
— Она прочтёт, прежде чем подписать.
— Пусть читает. Там всё будет чисто. Рейс, акт, сумма, всё сходится, не подкопаешься. Обычная текучка, каких у неё сорок штук в день. Она и не заметит, как распишется за «Транзит» двадцать раз. А весной, когда пойдёт последний большой платёж, тот самый, она распишется и за него. Своей рукой. И вот тогда мы это всё и достанем.
В кабинете было тихо. Маленький дешёвый телефон лежал на краю стола экраном вниз, и Руслан Аркадьевич смотрел не на Ладу, а на него.
— А потом? — спросил он.
— А потом обнаружится недостача, — сказала Лада спокойно, будто рассказывала рецепт. — Большая, за годы. Кто-то заметит, аудитор или Леонид Аркадьевич, неважно. Начнут смотреть, чьи подписи стоят ближе к деньгам. И увидят: новенькая. Пришла с улицы, из Канавино, ей дали участок и ключ, и через полгода вскрылась дыра на десятки миллионов, а вся свежая подпись по «Транзиту» — её. И как удобно: она же сама в последние дни лихорадочно копала этот «Транзит», запросы строчила, в базы лезла. Заметала следы, испугалась проверки. Так это будет выглядеть. Так это все и прочтут.
— Это её честная работа, — сказал Руслан Аркадьевич. — Она копает, потому что нашла. Потому что честная.
— А кто об этом узнает, кроме нас с вами? — Лада улыбнулась. — Бумага не знает, честная она или нет. Бумага знает только, чья на ней подпись.
— А мотив? — спросил Руслан Аркадьевич. — Следователь первым делом спросит: зачем ей. Девочка из Канавино, четыре месяца в фирме, откуда вдруг миллионы и куда дела. Денег у неё нет, это за версту видно. Без мотива ваше дело развалится на первом допросе.
— А вот это уже не ваша забота, а моя, — сказала Лада. — К весне у Самойловой будет и мотив, и небольшой след денег. Ровно столько, чтоб поверили, и ни рублём больше. Этим займусь я и папины люди. Ваше дело подпись, наше дело всё остальное.
— Какой мотив?
— Узнаете, когда понадобится. А пока меньше знаете, лучше спите.
Руслан Аркадьевич встал, прошёл к окну, постоял спиной к ней. За окном лежал город, огни на высоком берегу, мост, тёмная полоса реки внизу.
Где-то там, на той стороне, в Канавино, сейчас спала девочка, которую он со следующего утра начнёт убивать медленно, документ за документом, и которая до последнего будет думать, что просто хорошо делает свою работу. Руслан Аркадьевич её толком и не разглядел за эти месяцы. Серый жакет, тихий голос, «доброе утро, Руслан Аркадьевич». Теперь придётся разглядеть. Тех, кого подставляешь, надо хотя бы знать в лицо, иначе уж совсем скотство.
— Ей сколько лет? — спросил он, не оборачиваясь.
— А вам какое дело?
— Двадцать семь, кажется. Я в ведомости видел. — Он помолчал. — Это статья, Лада. Не выговор, не увольнение. Растрата в особо крупном размере. Это пять, семь лет. Живому человеку, который ничего не сделал.
— А про Виктора Палыча вашего вы думали, живой он человек или нет, когда его в директора записывали и в эту дыру совали? — спросила Лада. — Или вы про чужих живых людей вспоминаете, а про своих нет?
Он не ответил.
— Руслан Аркадьевич. — Голос у неё стал ровнее и тише, и от этой ровности ему сделалось нехорошо. — Давайте я вам объясню расклад, чтоб вы не мучились зря. Вариантов у вас два. Первый: вы делаете, как я говорю, и через год вы живой, при должности, при деньгах, везёте жену на отдых, и никто никогда не узнает ни про «Транзит», ни про Сортировку. Самойлова при этом уже вне игры. Второй вариант: вы упираетесь, благородный. Тогда я иду к Леониду Аркадьевичу, и тогда вам конец. А Самойлова всё равно не жилец, потому что я найду другой способ, мне не впервой, и сделаю это без вас, просто грязнее и дольше. Вопрос только, кого вы выбирете - себя или её. Думайте. Но думайте быстро.
Лифт в здании поднялся и встал. Где-то хлопнула дверь, прошёл охранник по этажу, посветил фонариком в стеклянную дверь приёмной и ушёл.
Руслан Аркадьевич вернулся к столу. Сел. Положил руки перед собой, на этот раз не пряча.
— Что мне будет за это, — спросил он. — Кроме того, что меня не утопят. Меня держат за горло и предлагают за это спасибо сказать?
— Не спасибо. — Лада, кажется, ждала этого вопроса и обрадовалась ему, как радуются, когда человек наконец перестаёт ломаться и начинает торговаться. — То, что вы взяли через «Транзит», остаётся вам. Все три года. Никто не придёт описывать вашу квартиру и считать ваши часы. Это раз. Если дойдёт до следствия, у вас будет адвокат, какого вам на вашу зарплату не нанять за всю жизнь. Папин. Эдуард Михайлович Герш, может, слышали. У него адвокаты выигрывают то, что выиграть нельзя. Это два. И три: вас не тронут. Совсем. Стрельцовы своих финансовых директоров на улицу не выкидывают, особенно тех, кто пережил такой скандал и устоял. Маргарита Аркадьевна об этом позаботится. Она в этом доме решает больше, чем оба Стрельцовых вместе.
— А если девочка не сломается? — спросил Руслан Аркадьевич. — Если упрётся, начнёт доказывать, что не брала?
— Чем доказывать? — Лада пожала плечами. — Адвоката ей нанять не на что, вы сами сказали, денег нет. Доказывать она будет одно: «я честная, я не брала». Это говорят все подряд, этому не верит ни один суд. А против неё будут её подписи, её доступ, её запросы, её рвение. Документ против слова. Документ всегда выигрывает у слова, Руслан Аркадьевич, вам ли не знать. Не упрётся. А упрётся — сама себе хуже сделает.
— А вам зачем всё это? — Руслан Аркадьевич посмотрел на неё прямо, впервые за вечер. — Маргарите я понимаю зачем. Ей невестка не та. А вам? Вы же не за фирму радеете, вам на «Меридиан» наплевать.
Лада секунду молчала.
— Мне Кирилл нужен, — сказала она просто. — С детства. И эта девочка из Канавино стоит у меня на дороге. Я её уберу. И уберу так, чтобы он не жалел о ней потом, не вздыхал, не искал. Чтобы он сам поверил, что чуть не пустил в дом воровку. Вот зачем мне всё это, Руслан Аркадьевич. Теперь вы про меня знаете столько же, сколько я про вас. Мы квиты. Можно работать.
Она встала, одёрнула юбку.
— Завтра всё как обычно, — сказала она от двери. — Она ничего не должна почувствовать. Вы её любите, понятно? Лучший работник, золотая девочка, нарадоваться не можете. Сумеете?
— Двенадцать лет умею, — сказал Руслан Аркадьевич. — Сумею.
— Вот и славно.
Лада ушла.
На следующий вечер она поехала на Верхневолжскую, в дом Маргариты Аркадьевны.
Дом стоял на самой бровке высокого берега, за глухим забором. Маргарита Аркадьевна принимала её в гостиной, при свете одной лампы, в халате, без украшений, и без украшений была старше и проще, чем на людях.
Лада бывала здесь с детства, на праздниках, и гостиная эта всегда казалась ей вершиной, куда надо однажды влезть и остаться. Сейчас, в полумраке, при одной лампе, гостиная была просто большой холодной комнатой, где немолодая женщина сидит одна перед тёмным окном, в халате, и пьёт воду из графина, потому что муж в командировке, а сын взрослый и в области. Лада это отметила. Когда-нибудь пригодится знать, что Маргарита Аркадьевна по вечерам сидит одна.
— Согласился? — спросила она.
— Да, — сказала Лада. — Поартачился для приличия, про добросовествного человека мне рассказывал. Потом согласиля. Он умный, Маргарита Аркадьевна, он сразу всё посчитал. Будет делать тихо и чисто.
— Умный это плохо, — сказала Маргарита Аркадьевна. — Умный в последний момент передумает и решит, что выгоднее всех сдать, а самому в свидетели. Ты за ним смотри. Не отворачивайся.
— Смотрю.
Маргарита Аркадьевна налила себе из графина воды, отпила.
— Девочку, значит, под суд. — Маргарита Аркадьевна повторила это медленно, словно пробовала, как оно звучит вслух.
— Под суд.
— Жёстко ты, Лада.
— А вы мягко? — Лада посмотрела на неё. — Вы её хотите тихо выжить, чтоб уехала, забылась, чтоб Кирилл год потосковал и женился на ком надо. А Кирилл не год потоскует. Я его знаю. Он из тех, кто за уехавшей поедет. Тосковать он будет, пока не найдёт. А под судом за решёткой искать некого. Так надёжнее. Для всех.
— Он уже её любит? — спросила Маргарита Аркадьевна. — Кирилл.
Лада ответила не сразу.
— Не знаю, — сказала она. И это было единственное за весь вечер, в чём она была не уверена. — Может, ещё нет. Может, уже да. Я не дам этому чувству вырасти. Чем раньше уберём, тем меньше он успеет к ней прикипеть. Поэтому до весны, не позже.
— А если успеет?
— Тогда будет больно, — сказала Лада. — Но больно сейчас лучше, чем поздно. От поздней боли мужчины женятся назло. От ранней женятся на ком надо.
Маргарита Аркадьевна долго смотрела на эту двадцатилетнюю девочку в кресле напротив, на её спокойное молодое лицо, и в этом взгляде было что-то, чего Лада не разобрала: то ли одобрение, то ли впервые за вечер испуг.
— Я тебя, Лада, в невестки-то и думала, — сказала она наконец. — С пелёнок. Отцы дружат, дома рядом, всё одно к одному. Хорошая партия.
— Я знаю.
— А сейчас сижу и думаю: а тебя-то в дом пускать не страшно ли. — Маргарита Аркадьевна усмехнулась, невесело. — Ладно. Делай. Прикрытие на мне и на твоём отце. Леонида я возьму на себя, когда вскроется. Он шуметь захочет, в полицию бежать — я поговорю с ним о репутации фирмы, о том «зачем нам грязь в газетах». Он меня слушает, хоть и думает, что нет. А деньги на адвокатов и на кого надо даст Эдуард. Я с ним говорила. Он в деле.
— Я знаю, — сказала Лада. — Я с папой раньше вас говорила.
Маргарита Аркадьевна посмотрела на неё ещё раз и больше ничего не сказала.
Лада допила воду, попрощалась и ушла в ночь, к машине у ворот. Маргарита Аркадьевна осталась одна, в кресле, при одной лампе, и просидела так ещё долго. О девочке, которую они сегодня окончательно решили пустить под суд, она старалась не думать, и у неё, в отличие от Руслана Аркадьевича там, в пустом офисе, это получалось. Она была сильнее их обоих. Она всю жизнь умела не думать о том, что мешало жить.
В ту же ночь Руслан Аркадьевич остался в офисе один.
Уборщица домыла коридор и ушла, охранник заперся внизу, на этаже погасло всё, кроме его настольной лампы. Руслан Аркадьевич открыл ноутбук, вошёл в систему под своим паролем и долго смотрел на список согласований, которые ждали визы к утру.
Среди них было одно по «Транзиту». Акт сверки за квартал, текущий, чистый, на сумму с шестью нулями. Раньше он подписал бы его сам, своим ключом, в конце дня, как делал три года. Палец его лежал на кнопке.
Он убрал палец. Зашёл в настройки участка, в раздел, который ему открыли как финдиректору, и переназначил согласующего по перевозчику «Транзит-НН». Было «Лапин Р. А.». Стало «Самойлова Е. Н.».
Система спросила, подтвердить ли смену. Он подтвердил. Никакого преступления в этом не было: обычная рабочая задача, каких он делал сотни. Финдиректор поручил профильному сотруднику его же перевозчика. Не подкопаешься.
Теперь акт уходил не к нему. Он уходил в очередь к ней. Завтра она откроет почту, увидит среди сорока бумаг этот акт, проверит цифры, цифры сойдутся, и она подпишет, потому что это её перевозчик и её работа.
Руслан Аркадьевич закрыл ноутбук. Посидел в темноте.
В темноте хорошо думалось о том, чего не хотелось видеть при свете. О том, что вот сейчас, одним движением, он сделал то, чего за двенадцать лет службы и три года воровства не делал ни разу. Воровать у фирмы он умел и как-то сам с собой договорился: фирма большая, не обеднеет, все так живут. А подставить человека, который вчера в коридоре сказал ему «доброе утро, Руслан Аркадьевич» и улыбнулся, — это было другое, новое, и он не знал ещё, сумеет ли с этим ужиться. Но кнопку он уже нажал.
Он достал из незапертого ящика маленький телефон, подержал в руке, будто хотел кому-то набрать, и убрал обратно. Звонить было некому. Всё уже было сказано.
Утром Лена пришла раньше всех, как привыкла на новом участке. Налила чаю, открыла почту. Сорок два новых документа, обычное утро. Она пошла по ним сверху вниз, спокойно, по одному.
Пришла Галина Петровна, повесила пальто, села, придвинула калькулятор.
— Рано ты, — сказала она. — Молодая, спала бы.
— Не спится на новом месте, Галина Петровна. Хочется всё успеть.
— Это пройдёт. — Галина Петровна глянула на длинный список бумаг у Лены на экране. — К сорока всё успевать расхочется, а пока делай. Подписываешь?
— Подписываю помаленьку.
— Главное, читай, что подписываешь. Бумага она такая: подпишешь не глядя, а отвечать тебе одной.
— Я читаю.
— Знаю, что читаешь. Потому за тебя и спокойна.
Галина Петровна застучала на калькуляторе. Лена улыбнулась и вернулась к бумагам.
В девять в отдел заглянул Кирилл. Он вернулся из области ночью, был небритый, в той же куртке, в какой уезжал, и сразу прошёл к её столу, будто за все дни в области у него только и оставалось дел, что дойти до этого стола.
— Сидишь, — сказал он.
— Сижу.
— Соскучился по твоим столбикам. — Он заглянул в монитор через её плечо. — Как «Транзит»?
— Текущий квартал чистый, не подкопаешься, — сказала Лена. — А за прошлые годы я ещё толком не смотрела. Посмотрю обязательно.
— Давай, — сказал Кирилл. Постоял ещё секунду, будто хотел сказать что-то не про «Транзит», и не сказал. Кивнул, пошёл к себе. У двери обернулся. — Шарф не потеряла?
— Не потеряла.
— Хорошо.
Он ушёл. Лена с минуту смотрела в монитор и улыбалась ему, пустому уже дверному проёму, потом поймала себя на этом, рассердилась и вернулась к бумагам. И всё равно улыбалась.
К четырнадцатому документу она дошла, когда Кирилл давно сидел у себя. Это был акт сверки по «Транзиту», текущий, чистый, на сумму с шестью нулями. Лена открыла его, проверила рейс, сверила сумму с платёжкой, сверила с реестром. Всё сходилось до копейки. Она даже подумала, что по этому кварталу к «Транзиту» не придраться, не то что к прошлым, и что, может, перевозчик и правда возит, а вчерашние её страхи — от усталости и позднего часа.
Она достала из сумки ключ электронной подписи, сняла колпачок и вставила ключ в гнездо ноутбука. Загорелся зелёный огонёк. Лена ввела пароль, навела курсор на акт по «Транзиту-НН» и нажала «подписать».
Система подумала секунду и показала зелёную галочку: подписано.
Первая её подпись по Транзиту поставлена, как и было задумано. Лена этого не знала. Она уже открывала пятнадцатый документ.
Следующая глава: