— Берём одну, и точка. Куда нам две- лопнем же!
Голос был женский, насмешливый, и шёл он откуда-то из-за плеча, из глубины пустой утренней кофейни. Я ещё не видел, кто это говорит, и сначала даже не понял, о рыбе она или о чём-то совсем другом. Только потом, позже, я научился слышать в её словах двойное дно.
А утро было такое: я шёл к рыбному рынку у причала за хлебом и помидорами, и из тёмного нутра той самой кофейни, куда обычно с рассвета набиваются одни местные мужчины, вдруг донёсся этот смех. Я заглянул. За столиком сидела рыжая женщина с чашкой кофе, а вокруг неё, чуть откинувшись на стульях, грелись на ней взглядом четверо стариков-греков — так, будто им показывали редкую птицу.
Это была Лариса.
— А где Борис? — спросил я, подсаживаясь.
Она помешала кофе и сказала просто, без всякого нажима:
— Знаешь, он мне вообще-то не муж.
Я промолчал. А она вдруг кивнула в сторону окна. За стеклом, на узкой улочке, Панайотис, хозяин кафе, что-то ей крикнул по-гречески, и она крикнула в ответ — легко, по-своему. И я заметил: он назвал её просто по имени. Не «кириа», не как туристку, которой подают и кланяются, а как свою.
— Давно вы тут? — спросил я.
— Пять лет — это срок, — сказала Лариса и отпила кофе.
Панайотис тем временем, не дожидаясь заказа, поставил перед ней второй стаканчик чего-то. Она не просила. И вот по этому пустяку — по тому, как человек ставит тебе питьё, о котором ты молчишь, — я вдруг понял всё про этот их остров. Что он для них не побег и не курортный роман на десять дней. Что это, может, единственное место на земле, где они просто живут, а не прячутся.
А началось всё за пару дней до того.
В конце мая на Родосе ещё почти безлюдно. Купаться отваживаются разве что северные, остальные сидят по тавернам, греются на солнце и тянут кофе. Туристов мало, и потому русскую речь в кафе за спиной я услышал не сразу, а услышав — удивился. Говорили двое, он и она, негромко, по-домашнему.
Я хотел обернуться поестественнее, будто разглядываю улицу, но женщина перехватила мой взгляд первой и сказала весело:
— Хелло!
— Можно и по-русски, — ответил я.
— Ой, а вы откуда?
— Из Москвы.
— Надо же, и мы оттуда.
Мужчина усмехнулся:
— Чему удивляться. Москвичи теперь везде. Это уже не совпадение, это диагноз.
— Мы, впрочем, не зовём силой, — добавила она. — Сюда ведь многие как раз от людей и сбегают, за тишиной.
— От тишины я не страдаю, я тут с женой, — сказал я и, пока говорил, уже шёл к их столу.
Им было лет по сорок. Он — обычный, ничем не цепляющий с первого взгляда. Она — рыжая, в почти белой льняной рубахе навыпуск.
— Какой заботливый, — улыбнулась она. — С женой приехать — это редкость.
— А ваш муж разве хуже? — сказал я и сам собой сделал двойной комплимент.
Они переглянулись. И ничего не ответили.
Тут к столу подошёл хозяин — пожилой грек, которого, как я узнал позже, звали Панайотис. Лариса заговорила с ним по-гречески, бойко, со смехом, а Борис наклонился ко мне и сказал тихо, будто признаваясь в чём-то стыдном:
— Видишь, как она? И ведь всё у неё так. На любом языке — своя.
— Давай на ты, — предложил я. — Олег.
Спорили они в тот момент из-за рыбы. Ему хотелось две, ей — одну на двоих. Он сдался без боя, а потом наклонился ко мне:
— Я с ней вообще всегда соглашаюсь. А если и спорю, то понарошку — так, для драматургии.
— Ну тогда вино за знакомство! — сказала Лариса.
От вина я отказался, но сознался, что люблю смотреть, как пьют рядом. Они выпили, и она попросила Панайотиса поставить что-нибудь греческое.
Первый тост ещё не успел осесть, как она поднялась.
— Хочу танцевать. Борис, веди.
Они танцевали вдвоём посреди пустой террасы. Он вёл её красиво, легко, и греки за стойкой притихли. А я смотрел на их руки и думал только об одном — о кольцах. У обоих были кольца. И я почему-то сразу решил, что это их общие.
Вечером я пересказал всё жене — какие они красивые, какие счастливые. Сказал, что надо бы их свести.
— С удовольствием, — отозвалась она.
Но назавтра пары в кафе не было. И на следующее утро тоже — пока я не услышал тот самый смех из мужской кофейни у причала.
Так мы и сидели теперь с Ларисой вдвоём, и я уже знал главное, но не понимал ещё ничего.
— Мужу я сказала, что еду с подругой, — говорила она ровно, словно читала чужое письмо. — Он только обрадовался, отпустил с лёгким сердцем. Море он не любит, рыбу терпеть не может — куда ему сюда. А Борис своей сказал, что летит один, отдохнуть. Жену он заранее спровадил в Черногорию, к сестре. Она уехала раньше, он следом.
— Лариса, — сказал я осторожно, — а соцсети? Сейчас же весь мир в телефоне, любой может щёлкнуть случайно.
— Нас с Борисом нигде нет, — она улыбнулась. — Ни лайков, ни фоток. Будто и не существуем.
— Так ведь можно и в чей-то чужой кадр попасть.
— От всего не убережёшься. Но ты ведь не выдашь?
— Не выдам, — сказал я. — И давно вы так?
— Пять лет. Познакомились здесь же, на этом острове. И теперь каждую весну возвращаемся — будто домой.
Я помолчал и всё-таки спросил, не проще ли просто развестись — и им, и ему, и ей.
— Не проще, — сказала она, и впервые в голосе что-то дрогнуло. — Совсем невозможно.
— Ладно. Прости.
И тут на улочке возник Борис — весь сияющий, с пакетами в обеих руках.
— О, Олегос! Вот удача! А мы тут к ужину набрали. Пойдём с нами на холм, к крепости, оттуда вид — закачаешься!
— Спасибо, я уже видел, — сказал я. — Да и мне в лавку надо, жена ждёт.
— Кстати, — вспомнила Лариса, — ты же обещал нас познакомить с ней!
Я что-то промычал и поспешил уйти.
К жене я вернулся уже с решением.
— Слушай, — сказал я. — Пожалуй, я не стану знакомить тебя с Ларисой.
— Почему? — спросила жена.
И я объяснил. Пусть побудут счастливыми вдвоём эти свои несколько дней, без зрителей, без лишних глаз. Я и сам не сразу понял, отчего так осторожничаю — не ради же чьей-то морали. А потому, наверное, что чужое тайное счастье заразно, и его легко спугнуть, если потащить на свет.
— Ты прав, — сказала жена. — Но жаль. Я их, заочно, уже почти полюбила.
— Мы с тобой тоже счастливы, — сказал я.
— Да. Только у тебя это уже третий брак.
Я промолчал. Можно было сказать что-нибудь про прежних — но я промолчал, и это вышло честнее любых слов. Жена сказала, что про бывших так не говорят. А я ведь и не сказал.
— Согласен. Пойдём на море.
Кафе Панайотиса я теперь обходил стороной, хотя меня туда тянуло до зуда. И только дня через четыре жена не выдержала:
— Дураки мы с тобой. Пошли уже, нельзя так весь отпуск.
В кафе было пусто. Панайотис обрадовался нам, как родным, и тут же притащил два маленьких стаканчика раки.
— Спасибо, мне не надо, — сказал я.
— А мне надо! — заявила жена.
Панайотис налил. Жена опрокинула стаканчик лихо, одним движением — будто знала этот жест всю жизнь, хотя крепкого вообще не пьёт. Я смотрел на неё и думал, что даже в самом близком человеке всегда остаётся уголок, куда ты не дотягиваешься. Что в браке не бывает последней главы — есть только следующая сцена. И человек рядом перестаёт быть до конца твоим, до конца понятным ровно тогда, когда делает что-то, чего ты от него не ждал, — и за это, наверное, и любишь.
Мы заказали одну рыбу на двоих и ели руками, жадно, как дети.
— Олегос! Ну наконец-то!
Голос Ларисы. Они стояли в дверях.
— У нас последний вечер, — сказал Борис. — Сядем к вам?
— Конечно! — ответила жена.
Лариса с моей женой тут же взяли графин местного белого, без всякой этикетки, и принялись болтать и смеяться так, будто знакомы сто лет. А Борис пил узо, был тих и немного печален.
Потом Лариса увела жену смотреть закат — там, мол, лучший вид. Мы остались вдвоём.
— Прости, — сказал я. — Я ведь всё про вас знаю. Про тебя и Ларису.
— Да, — кивнул он. — Она говорила. Жалко, что так. Но раз уж знаешь — пусть.
— Завтра с утра летите?
— Что? А, да…
— Одним рейсом или…
— Одним, конечно. В Москве встретит дочка.
— Твоя?
— Наша.
Я не понял. И он, вместо ответа, достал телефон и повернул ко мне экран. С фотографии на меня смотрела девочка — совсем юная, и волосы у неё были той же рыжей масти, что у Ларисы. И я всё понял раньше, чем он произнёс слово.
— Наша с Ларисой, — сказал он наконец. — Дашка. Восемнадцать. Вылитая мать.
Эту игру когда-то затеял он сам. Как баловство. Придумал, что они тут чужие друг другу люди, случайные знакомые на отдыхе, — и оба прячут это от своих половин.
— Так у тебя жена тогда стерва! — смеялась Лариса в самом начале.
— Ну не то чтобы стерва, — отбивался Борис. — Просто мы давно чужие.
— Нет, стерва!
— Ладно, пусть. Но красивая.
— Красивей меня?
— Что ты. Красивей тебя никого нет.
— А ну покажи фотку!
— Чью? Жены? Хм. Так далеко я, признаться, не продумывал.
Панайотис знал всю эту их историю преступной любви. Но, как настоящий грек, держал язык за зубами и только подливал.
Женщины вернулись, хохоча над чем-то своим.
— Ещё графин! — потребовала Лариса. — За этот остров. За вечер, который больше не повторится никогда.
Я ничего не ответил на её тост. Я смотрел на Бориса. Он не глядел ни на закат, ни на жён, ни на стаканы. Он смотрел только на неё — на одну Ларису. И в этом взгляде помещалось всё.