Мир в семье.
Елисей спал в своей кроватке после сытного обеда. Глеб проверил все углы, бортики , чтоб сын не ударился во сне. Словно ему не семь дней от роду, а минимум год и он будет вертеться во сне. Мирослава смотрела на такого незнакомого ей мужа и улыбалась.
А в это время мамы накрывали стол в гостиной. Людмила Николаевна и Елена Павловна — две женщины, которые совсем недавно были почти чужими, а теперь стали почти сёстрами, хлопотали у стола, расставляя тарелки, раскладывая приборы, поправляя салфетки. Они двигались синхронно, как будто делали это всю жизнь. Горячее уже было готово и томилось на плите, салаты стояли в холодильнике, а на столе красовался большой пирог с яблоками и грушами , который испекла Людмила Николаевна по своему фирменному рецепту.
Все разговаривали шёпотом, ходили на цыпочках, чтобы не потревожить сон главного человечка. Самого любимого и родного. Елисей спал в своей кроватке, на белоснежных простынках, накрытый кружевным одеяльцем, которое связала ещё баба Зина. Он был безмятежен, спокоен, и только маленький кулачок, сжатый под щечкой , напоминал о том, что этот кроха совсем недавно громко заявил о своём появлении.
— За внука! — поднял бокал Андрей Петрович, когда все уселись за стол. Голос его был тихим, но торжественным. — Пусть растёт здоровым. Спасибо, дети, за такую радость!
Все сидящие за столом поддержали его. Чокнулись бокалами, негромко, чтобы не разбудить малыша. На столе стоял хрусталь, который Елена Павловна привезла из дома, и серебряные ложки, которые Людмила Николаевна хранила для особых случаев. Свет из окна падал на лица, делая их тёплыми и умиротворёнными.
Потом слово взял Борис Ильич. Он поднялся, опираясь руками о стол, и посмотрел на всех, кто сидел перед ним. На жену, которая смотрела на него с волнением. На дочерей — Миру и Киру, таких разных и таких похожих. На зятьёв — Глеба, Григория . На родителей Глеба — Людмилу Николаевну и Андрея Петровича. На Катю, которая сидела рядом с Андреем и прижимала руки к своему животу. На всех, кто стал его семьёй за этот год.
— Я поздравляю вас, нас всех, с внуком, племянником, сыном! — начал он, и голос его дрогнул. — А ещё… ещё хочу попросить прощения у всех. У всей моей семьи. Здесь моя семья.
Он сделал паузу, и в комнате повисла тишина. Даже чайник на кухне перестал кипеть, будто прислушивался.
— Пап, ты о чём? — спросила Мира, чувствуя, как внутри поднимается волна эмоций. Она смотрела на отца, на его седые виски, на морщинки, которые стали глубже за последний год. Он изменился. Стал мягче, теплее. И это было заметно каждому.
— Дочь! — Борис Ильич перевёл взгляд на неё. — Я о главном! О семье, о самом главном в жизни. Когда мы с мамой пришли просить руки моей Аленушки… — он кивнул на жену, которая вытирала глаза салфеткой, — они… мудрые у нас мамы. И я у них уже попросил прощение, что отступил от обещания. Можно сказать, клятвы.
Он говорил медленно, словно собираясь с силами, но каждое слово было точным, выверенным.
— Они тогда сказали очень правильные слова. Любовь — это не соловьи в черёмухе, это не поцелуи при луне… Это всё. Это слово такое ёмкое! Когда мы говорим «люблю» , мы берём ответственность. За того, кто тебя полюбил. За того, кто в тебя верит. И предать его… это как предать родину, мать, себя.
В комнате стало совсем тихо. Даже Кира, которая обычно не могла усидеть на месте, замерла, слушая отца.
— И чтобы тебя любили… — продолжил Борис Ильич. — Ни положение, ни звания, ни статус, ни деньги не помощники в этом. Чтобы тебя любили, надо самому любить. Так, чтобы… — он запнулся, подбирая слова. — Чтобы стена, скала за спиной… надо самому быть той стеной и скалой. И надо слышать не только слова, но и душу, сердце любимого человека. А я… я чуть не потерял себя прежде всего. Я оглох. Перестал слышать любимых и любящих людей.
Он перевёл дыхание, и Мира заметила, как дрогнули его руки.
— Жена, прости! — повернулся он к Елене Павловне, и та тихо всхлипнула, кивая. — И дочери, простите! — он посмотрел на Миру и Киру. — Вы все меня простите. Я чуть не разрушил счастье ваше. Глеб, спасибо, что ты умнее меня оказался. — Он повернулся к зятю. — Что вы… Мирослава, Глеб… что вы даже через столько лет не разлюбили. И ты, Кира. Ты, Григорий… вы мудрее нас. Так и должно быть. Дети должны быть мудрее родителей.
Он замолчал на секунду, и в глазах его блеснули слёзы. Борис Ильич Волынский, депутат, человек, привыкший держать удар и не показывать слабости, стоял перед своей семьёй и плакал. И никто не осуждал его за это.
— И… помните, — сказал он, поднимая бокал, — дороже семьи и любви нет ничего. И дружбы! — он обвёл взглядом всех сидящих. — За вас, дети! Слушайте сердце и душу любимых.
Все подняли бокалы. Чокнулись. Выпили молча. Слёзы текли по щекам у всех — у Елены Павловны, которая прижимала салфетку к глазам, у Миры, которая уткнулась в плечо Глеба, у Киры, которая не скрывала влажных глаз. Даже у мужчин — Глеб моргнул пару раз, пряча эмоции, Череп сжал челюсти и смотрел в потолок, обнимая свою Кирюшу,Андрей сжимал руку Кати.
Но это были слёзы радости. Что в семье наступил мир и понимание.
Глеб обнимал свою Мирошу, прижимая её к себе, гладя по плечу. Гриша обнимал Киру, и она, непривычно тихая, положила голову ему на плечо. Барс держал Катю за руку, и их пальцы переплелись. А родители , и Гордеевы, и Волынские , сидели рядом, и в их взглядах, обращённых друг к другу, читалась такая любовь, что, казалось, она могла осветить всю комнату.
А на руке Мирославы сверкал браслет, подаренный Гордым за сына. Его звенья состояли из маленьких сердечек, а внутри каждого сердечка переливался небольшой бриллиант. Глеб подарил его ещё в роддоме, когда впервые взял на руки сына и понял, что его жизнь разделилась на «до» и «после». Мирослава ахнула, увидев этот подарок.
— Глеб! — сказала она, разглядывая браслет, переливающийся в свете лампы. — Это ж дорого! Зачем? Столько денег...
— Это малая часть того, что я тебе должен, — ответил он, глядя ей в глаза. — Главное сокровище — это ты и Елисей. Без тебя не было бы сына. Ничего бы не было у меня.
Она тогда заплакала, прижалась к нему, и они стояли так, обнявшись, в больничной палате , и никто не обращал на них внимания. Сейчас браслет переливался на её запястье, напоминая о той минуте.
Семья счастливая сидела за столом. Разговаривали, строили планы. Говорили о том, как будут праздновать Новый год, куда поедут летом, как будут растить Елисея. Даже тихо спели старую, добрую песню, которую все знали с детства. Голоса сливались в тихой гармонии, и, казалось, что сама комната наполнилась теплом и светом.
_____
Вечером мамы купали внука. Они стояли над ванночкой, наливали тёплую воду, добавляли пену и аккуратно опускали малыша. Он не плакал , только хмурил лобик и сжимал кулачки, привыкая к новым ощущениям. Людмила Николаевна и Елена Павловна переглядывались, улыбались, говорили шёпотом. Им было хорошо вместе. Мамы, бабушки.
Мужчины разговаривали о своём, мужском. Стояли на балконе (тихо, чтобы не разбудить ребёнка), обсуждали службу, планы, политику. Борис Ильич, хоть и был депутатом, слушал больше, чем говорил, и кивал, когда зятья делились новостями из гарнизона. Андрей Петрович, полковник в отставке, с уважением смотрел на молодых офицеров, понимая, что армия в надёжных руках.
А Мира смотрела на Киру. И по глазам сестры она поняла , Кира тоже хочет малыша. Теперь, когда Елисей лежал в своей кроватке , Кира то и дело поглядывала на него, и в её взгляде была такая тоска, что у Миры сжималось сердце. А уж про Григория и говорить нечего , он смотрел на Елисея так, будто видел в нём своего будущего сына.
— Кирюш, — сказал Гриша , выйдя с балкона и присев рядом с Кирой, — мы ж обещали. Вот перейдёшь на последний курс...
— А говоришь, что любишь! — возмутилась Кира. — Говорил, что мои желания — закон!
— Закон, — серьёзно ответил Григорий. — Но надо уметь выполнять обещания. И… Кирюш, давай мы это обсудим позже?
Мира услышала этот разговор и улыбнулась. Они ещё успеют. Все успеют. Впереди — целая жизнь.
____
Через три дня родители уехали. Борис Ильич успел не только понянчить внука, пообщаться с зятьями и дочерьми, но и встретиться с представителями партии и региона, командирами части. Он, как депутат, должен знать нужды народа. Он был в своей стихии — деловой, собранный, внимательный. Но в эти дни он ни разу не просил за своих зятьёв и дочерей. Он помнил обещание, слово сдержал. Он им обещал. И воспитывал их так, чтобы они сами пытались решать вопросы и проблемы, а он поможет, если будет нужно.
В квартире стало тихо. Жизнь семьи Гордеевых, и не только, теперь вся подчинялась расписанию. Командир — Елисей Глебович Гордеев. Он просыпался каждые три часа, требовал еды и внимания, а все вокруг бегали, суетились, старались угадать его желания. Он был крошечным, но уже имел власть над всеми — над папой и мамой, над бабушками и дедушками, над тётей Кирой и её Черепом. Над Катей с Андреем, которые вскоре тоже станут родителями.
А за окнами гарнизона шёл ноябрьский дождь, стучал по стеклу, смывая пыль с асфальта. Но в квартире на третьем этаже было тепло и уютно. И в этой тишине, среди детского сопения и запаха молока, Мира и Глеб сидели на кухне, пили чай и смотрели друг на друга.
— Спасибо, — сказала Мира.
— За что? — удивился Глеб.
— За всё. — Она взяла его за руку. — За то, что ты есть. За то, что мы есть. За то, что всё получилось.
Глеб сжал её пальцы и улыбнулся.
— Это только начало, — сказал он. — Наша самая большая глава только начинается.
За стеной, в спальне, тихо посапывал Елисей. Он не знал, что его ждёт. Но он знал, что его любят. И этого было достаточно.