Глава 31
Несколько дней стояла тишина.
Седой затаился. Лом не подавал признаков. Охрана, перестроенная Артёмом и Олегом, работала ровно, без накладок. Война будто отступила, и эта передышка была обманчивой, оба, и Глеб, и Артём, понимали, что её им дали не из милости. Но дышать стало легче.
В один из таких вечеров Глеб позвонил матери. Он звонил ей по воскресеньям, коротко, по делу: как здоровье, не нужно ли чего, деньги дошли. Татьяна всегда отвечала одинаково: всё хорошо, ничего не нужно, деньги дошли, зачем столько. В этот раз голос у неё был другой. Тише. С придыханием в конце фраз.
— Мам. Ты что-то не то говоришь. Что с тобой?
— Да что со мной. Сердце пошаливает, как у всех в мои годы. Полежала вот недельку, выписали уже.
Глеб сжал телефон.
— Тебя клали в больницу? И ты молчала?
— А чего тебя дёргать. У тебя своих забот полон рот, я по новостям видела. — Она помолчала. — Ты лучше себя береги, Глебушка. А я что. Я старая, мне положено поскрипывать.
Он положил трубку и долго сидел. Мать лежала в больнице с сердцем, в той самой больнице, где сама проработала всю жизнь, и не сказала ему ни слова. Чтобы не дёргать. И в этом была вся она.
— Я поеду к ней, — сказал он Алисе. — Завтра.
— Я с тобой.
— Алиса, дорога неблизкая, а тебя стерегут. Это лишний риск.
— Это как раз не риск. — Она уже всё просчитала, как считала всегда. — Они стерегут меня здесь, по моим обычным маршрутам. А мы уедем из города, тихо, не предупреждая. Сам же говорил, Седой ждёт, пока я хожу по кругу. Так сломаем круг. И я наконец увижу, откуда ты.
Глеб посмотрел на неё. Возразить было нечего. Артём, когда узнал, подумал и согласился: внезапный выезд из города ломал картину, которую так старательно собирали наблюдатели. Два дня вне их поля видимости были скорее безопасны, чем нет.
———
Выехали затемно, на неприметной машине, с одним сопровождением.
Дорога заняла полдня. За окном Москва сменилась пригородами, пригороды полями, поля стылыми перелесками и серыми деревнями вдоль трассы. Чем дальше, тем больше Глеб замолкал, и Алиса не лезла с разговорами. Она смотрела на него сбоку и видела, как с каждым километром с него сходит московская броня, как проступает кто-то другой, моложе и беззащитнее.
Город встретил их низким небом и знакомым Глебу с детства запахом, который ни с чем не спутаешь, дымом из частного сектора, мокрым асфальтом, чем-то с давнего завода на окраине.
Он вёл машину по улицам сам, не глядя в навигатор. Руки помнили дорогу. Вот школа, та самая, кирпичная, с облупленными стенами, теперь обновлённая, с пластиковыми окнами, но узнаваемая до боли. Вот двор, где он впервые научился держать удар. Вот угол, за которым когда-то стояли пацаны, а теперь стоял сетевой магазинчик.
— Здесь всё маленькое, — сказал он тихо. — В детстве казалось огромным. Двор был как поле. А он вот, с ладонь.
— Так всегда, — отозвалась Алиса. — Мы вырастаем, а места остаются прежними. Это мы их перерастаем.
Он притормозил у серой пятиэтажки, ничем не отличавшейся от сотен таких же.
— Приехали. Здесь я вырос.
———
Татьяна открыла не сразу.
Маленькая, ссохшаяся, в халате и тёплой кофте поверх, с седыми, гладко зачёсанными волосами. Когда она увидела сына, лицо её на миг стало совсем молодым, а потом сморщилось, и она прижала ладонь ко рту.
— Глебушка. Приехал. А чего не предупредил, я бы прибралась…
— Здравствуй, мам.
Он наклонился, обнял её, большой, в дорогом пальто, и она утонула в этом объятии, маленькая, лёгкая, как пёрышко. Алиса стояла чуть позади и видела, как этот огромный, страшный для многих человек на секунду стал просто сыном.
— А это кто ж с тобой? — Татьяна выглянула из-за его плеча.
— Это Алиса. — Глеб распрямился. — Она… — Он запнулся на секунду. — Она моя. Самый близкий человек.
Татьяна оглядела Алису внимательно, по-женски, по-матерински, с ног до головы, и что-то в её лице смягчилось.
— Проходите. Чего на пороге. Я сейчас чайник…
— Сиди, мам. Чайник я сам.
Квартира была крошечная, чистая до скрипа, бедная той честной бедностью, которую не стыдно показать. На стенах висели старые фотографии. Глеб маленький, на руках у молодой Татьяны. Глеб школьник, серьёзный, в пиджачке. А денег, которые он слал годами, тут не было видно нигде, всё то же, потёртое, старое, бережёное.
Алиса смотрела на это и понимала про человека, которого любила, больше, чем за все месяцы рядом с ним.
Татьяна усадила её на диван, расспрашивала тихо, без напора, о ерунде, и за этой ерундой Алиса чувствовала острый материнский интерес: кто эта женщина рядом с её сыном, не обидит ли, не из тех ли, что делают больно.
— Вы не думайте, — сказала вдруг Татьяна, когда Глеб гремел на кухне посудой. — Он хороший. Я знаю, про него теперь всякое говорят. И раньше всякое было, я не слепая, я мать. Но внутри он хороший. Просто жизнь его так гнула, что выправиться было не на чем. Не на кого опереться. — Она посмотрела Алисе в глаза. — Вы ему опора будьте. Ему всю жизнь опоры не хватало.
— Я стараюсь, Татьяна… — Алиса запнулась.
— Просто Татьяна. Без отчества. Я простая.
Алиса, почувствовав, что матери с сыном надо побыть вдвоём, поднялась к стене с фотографиями, будто бы рассмотреть их поближе. Татьяна тронула Глеба за рукав, кивнула на кухню.
Там, у окна, она взяла его большую руку в свои, сухие и лёгкие, повернула ладонью вверх. На костяшке белел старый, давний шрам.
— А этот всё носишь, — сказала она. — Не сошёл.
— Не сошёл.
— Я тогда полночи не спала. Ты пришёл с разбитой рукой, молчал, а у меня сердце обрывалось: куда катится мой мальчик. — Она подняла на него глаза. — Глеб. Я ведь виновата перед тобой. Я тебя не уберегла. Работала, работала, всё думала, прокормлю, и ладно, а что ты во дворе растёшь как трава, без отца, без присмотра, проглядела. Упустила.
— Мам, не надо.
— Надо. Один раз скажу. — Она держала его руку крепче, чем можно было ждать от таких слабых пальцев. — Ты не родился таким, каким про тебя пишут. Тебя жизнь таким сделала. И я в этой жизни была, и не уберегла. А теперь смотрю на тебя и вижу: выбираешься. Девочка вон хорошая рядом. Значит, не зря я тебя растила. Значит, и во мне что-то правильное было.
Глеб смотрел на мать, маленькую, в застиранной кофте, в квартире, которую он сто раз предлагал поменять на лучшую и которую она ни за что не хотела бросать, и чувствовал, как к горлу подкатывает то, чему он давно не давал места.
— Поедем со мной, мам, — сказал он глухо. — В Москву. Я тебя устрою, врачи, всё. Чего ты тут одна с больным сердцем.
— И не проси. — Татьяна отпустила его руку, отвернулась к окну. — Тут вся моя жизнь. Тут отец твой меня молодую за руку водил, пока человеком был. Тут ты родился. Тут больница моя, где я каждый угол знаю. Что я в твоей Москве, чужая, на этажах? Нет, сынок. Я тут доживу. А ты деньги шли, я их соседям да в храм отдаю, мне-то на что.
И от этого её упрямства, такого же твёрдого, как его собственное, у Глеба защемило сильнее, чем от любых слёз. Он понял, в кого пошёл. Не в отца, которым его всю жизнь пугали. В неё.
———
За чаем разговор шёл тихий, домашний, ни о чём и обо всём. А потом Татьяна, отставив чашку, сказала то, отчего Глеб замер.
— Отец твой объявился.
В кухне стало тихо.
— Когда? — спросил Глеб.
— С месяц назад. Постучал вечером. Я не открыла сначала, испугалась, думала, чудится. А это он. Старый, больной, опустившийся весь. Вышел, говорит, откуда сидел в последний раз. Денег просил.
— Ты дала?
— Дала немного. Жалко стало. — Татьяна виновато опустила глаза. — Он же отец твой, как ни крути. Сказал, что завязал, что хочет с тобой повидаться, прощения, мол, просить. Я не поверила про прощение. Но адрес твоего офиса он у меня выпытывал. Я не дала, врать не буду, что не дала, я не знаю твоих адресов. Но он искал тебя, Глеб. И, по-моему, не один он этим интересовался.
Глеб медленно поднял голову.
— Что значит не один?
— Да заходили тут… — Татьяна замялась. — Спрашивали соседку, где Воронцовы живут, кто остался, есть ли сын, где сын. Я бы и внимания не обратила, мало ли. Но как-то их много стало вокруг нашего двора в последнее время. Незнакомых.
Глеб переглянулся с молчавшей до того Алисой. Та сразу всё поняла, побледнела.
— Мам, — сказал Глеб как мог спокойно. — Это важно. Если ещё кто придёт, спрашивать про меня или про отца, ты ничего не говоришь и сразу звонишь мне. В любое время. Поняла?
— Да что случилось-то, сынок?
— Ничего пока. Но я тебя одну тут больше не оставлю. К тебе завтра приедут хорошие люди, поживут рядом, помогут по хозяйству. Не спорь.
Татьяна смотрела на сына, на его враз закаменевшее лицо, и материнским чутьём понимала, что приехал он не зря и что беда, о которой пишут в новостях, куда ближе, чем кажется.
———
Перед отъездом Глеб сделал то, чего не планировал. Он повёз Алису на другой конец города.
Они остановились у длинного ряда старых складов в промзоне у железной дороги. Часть стояла заброшенной, с выбитыми окнами, часть кто-то приспособил под автосервисы и оптовые базы. Глеб вышел из машины, постоял, глядя на крайнее, самое старое здание с провалившейся крышей.
— Вот здесь, — сказал он. — Я долго думал, везти тебя сюда или нет. Решил, что ты должна это увидеть. Своими глазами.
Алиса вышла следом.
— Что это за место?
— Это был первый склад твоего отца. Его первое дело. Стройматериалы. — Глеб смотрел прямо перед собой. — Я был здесь один раз. Мне было шестнадцать. Мы приехали проучить хозяина, который не хотел платить. Мы громили тут всё. Били, жгли, переворачивали. Я был самым молодым и самым злым. Я тут командовал, Алиса. На стене вон той краской вывели слово, чтобы он понял. Это была моя работа.
Алиса стояла, обхватив себя руками, и смотрела на руины, в которых когда-то начиналась и едва не кончилась жизнь её отца.
На уцелевшей стене, под слоем времени и чужих надписей, ещё можно было различить выцветшее, полустёртое слово, выведенное когда-то широкими мазками. «ПОДУМАЙ». Алиса подошла ближе, провела пальцами по шершавому бетону.
— Это ты написал, — сказала она.
— Я. Краску держал в руке я.
— Отец рассказывал про эту надпись. Раз сто. — Голос у неё дрогнул. — Как пришёл утром, а на стене вот это. И как понял, что один, что заступиться некому, что либо плати, либо тебя сотрут. Он говорил, что это был самый страшный день в его жизни. Страшнее, чем когда мама болела. — Она убрала руку. — А написал его шестнадцатилетний мальчик, в которого я теперь влюблена. Как это уместить, Глеб? Объясни мне, как это уместить в одной голове.
— Никак, — сказал он. — Я и сам не могу. Я просто живу с этим каждый день.
— Я знала, что ты был в той бригаде, — сказала она глухо. — Ты говорил. Но одно дело слышать. А другое стоять на этом месте.
— Я не прошу прощения, — сказал Глеб. — Здесь прощения не просят. Я привёз тебя, чтобы ты знала: всё, что между нашими семьями, началось вот здесь. На этом пустыре. Твой отец поднялся отсюда наверх, до самой Москвы. А я отсюда пошёл вниз, в самую грязь, и только теперь карабкаюсь обратно. И вот мы стоим тут вдвоём, ты и я. Дочь того, кого громили, и тот, кто громил. И любим друг друга. Если это не насмешка судьбы, то я не знаю, что это.
Алиса долго молчала. Потом подошла, взяла его за руку.
— Это не насмешка, — сказала она. — Это шанс. Один на миллион. Закрыть то, что началось здесь. Не местью. Нами.
Глеб посмотрел на неё, и в груди у него что-то отпустило, чего не отпускало двадцать лет.
— Поехали домой, — сказал он. — Здесь больше нечего смотреть.
———
Обратно ехали в сумерках, потом в темноте.
Алиса задремала, привалившись к его плечу. Глеб вёл и думал. О матери, оставшейся в той пятиэтажке с больным сердцем. О чужих людях, что кружили вокруг её двора. И об отце.
Отец вышел. Отец искал его. Тот самый Николай, который вернулся пьяный и поднимал руку на мать, которого Глеб подростком впервые в жизни ударил, защищая её. Этот человек снова возник из небытия, старый, больной, и просил денег и прощения.
И возник он не просто так. Вокруг отца уже вились незнакомые люди, спрашивали, выпытывали. Глеб слишком хорошо знал этот мир, чтобы поверить в случайность. Кто-то нашёл слабое место в его обороне там, где он его не сторожил, в прошлом, в крови, в старике-отце.
«Седой умён, — подумал Глеб, глядя на пустую ночную трассу. — Он не полезет в лоб. Он зайдёт через того, кого я не смогу просто отрезать. Через отца».
Он покосился на спящую Алису и тихо, чтобы не разбудить, набрал Артёма.
— Не сплю, говори, — отозвался тот.
— Завтра пошли двоих к моей матери, в город. Постоянно, рядом. И ещё. — Глеб помолчал. — Найди мне отца. Николая Воронцова. Он недавно освободился, болтается где-то здесь. Найди раньше, чем его найдут для меня другие.
Артём на том конце выдержал паузу.
— Думаешь, через него зайдут?
— Уже заходят, — сказал Глеб. — Я просто понял это с опозданием.
Он отключил телефон и прибавил газу. Город детства остался позади, в темноте, со своей пятиэтажкой, своими складами и своими призраками. А впереди, в Москве, ждала война.
Следующая глава: