Телефон завибрировал в кармане грязного фартука в тот самый момент, когда Сарасвати пересчитывала медяки на липком пластиковом подносе. Три рубля сорок семь копеек чаевых. За двенадцатичасовую смену. Она смотрела на эти монеты и чувствовала, как внутри закипает та самая глухая, беспомощная злость, которая становилась её постоянной спутницей уже который год. Пальцы — обветренные, с мелкими порезами от осколков разбитой посуды, с въевшейся под ногти грязью, которую не отмывала даже горячая вода с содой, — судорожно сжали монеты так сильно, что железо впилось в кожу.
— Сарасвати! Ты оглохла?! — рявкнул из кухни повар Виктор, грузный мужчина с вечно красным лицом и маслянистым передником. — Заказ на вынос, триста двенадцатый! Бегом, твою мать!
Она уже открыла рот, чтобы огрызнуться, чтобы сказать этому жирному козлу, что у неё есть имя, что она не собака, чтобы сорваться на крик, которого требовало всё её нутро, но телефон снова завибрировал. На экране высветилось имя, от которого у неё перехватило дыхание. «Бабушка».
— Сейчас, — выдавила она сквозь зубы, вытирая руки о фартук. — Иду.
— Да иди ты! — крикнул Виктор, но она уже не слышала. Она выскочила в подсобку, захлопнула за собой дверь и прижалась спиной к холодной кафельной стене, на которой до сих пор не высохла плесень после протекавшей трубы. Сарасвати трясущимися пальцами нажала на зелёную кнопку.
— Бабушка? — голос сорвался, в горле встал ком, который она пыталась проглотить. — Бабушка, что случилось? Ты так поздно...
— Сарасвати... — голос в трубке был слабым, хриплым, почти неживым, и от этого звука у неё подкосились ноги. Она сползла по стене на корточки, вжав телефон в ухо так сильно, что динамик врезался в кожу. — Доченька моя... Я должна сказать тебе кое-что... Пока не поздно...
— Бабушка, ты что? Ты меня пугаешь, — прошептала Сарасвати, чувствуя, как в глазах начинает щипать. — Ты просто заболела? Я приеду, я возьму билет, я...
— Нет, — перебила бабушка, и в её голосе послышалась странная, почти сверхъестественная ясность, которая бывает только у людей на пороге смерти. — Ты должна слушать. Ты должна запомнить каждое моё слово, девочка. Я не доживу до утра. Я знаю это.
— Не говори так!
— Слушай! — в голосе бабушки вдруг прорезалась сила, которая сбила Сарасвати с толку. Старая женщина закашлялась, и в трубке послышался влажный, булькающий звук, от которого у Сарасвати побежали мурашки по спине. — Ты не одна, Сарасвати. Ты никогда не была одна. У тебя есть сестра.
Мир остановился.
Сарасвати перестала слышать гул вентиляции, перестала чувствовать запах жареного лука, просачивающийся из кухни, перестала ощущать холод плитки под своими ногами. Она слышала только эти слова. «У тебя есть сестра».
— Что? — выдохнула она. — Бабушка, ты о чём? У меня нет сестры. Мама родила только меня, я помню, она говорила...
— Твоя мать солгала, — голос бабушки дрогнул, и на том конце провода послышались тихие всхлипы. — Она не хотела, чтобы вы знали. Когда вы родились, вас разлучили. Ты... ты была слишком шумной, слишком живой, а Парвати — спокойная, послушная. Семья твоего отца, они забрали её. Они сказали, что вырастят из неё достойную невесту для богатой семьи. А тебя отдали мне. Чтобы я увезла тебя в Россию, подальше от них.
Сарасвати молчала. Она сидела на корточках в грязной подсобке, сжимая в руках телефон, и смотрела на свои руки — ободранные, красные, с треснувшей кожей. Она смотрела на них и не узнавала их. Эти руки, которые мыли горы посуды, которые таскали тяжелые пакеты с продуктами, которые сжимались в кулаки каждый раз, когда какой-нибудь клиент смотрел на неё с презрением, — эти руки были руками девочки, у которой была сестра.
— Парвати, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Парвати...
— Она в Дели, — прошептала бабушка. — Она живёт в доме Шарма. Это богатая семья, очень богатая. Но они держат её в клетке, Сарасвати. Она не видит света, она не знает свободы. Её готовят к замужеству. Ей не дают права голоса. Она...
Бабушка снова закашлялась, и этот кашель был страшным. Он рвал старую грудь на части, и Сарасвати слышала каждый хрип, каждый всхлип.
— Бабушка, держись! — крикнула она в трубку. — Я сейчас вызову скорую! Я приеду! Я...
— Не надо, — голос бабушки стал почти неслышным. — Мне уже не помочь. Но ты должна найти её, Сарасвати. Ты должна освободить её. Вы — сёстры. Вы — одно целое. Вы...
Тишина. Короткая, страшная, гудящая тишина, в которой не было даже дыхания.
— Бабушка? — прошептала Сарасвати. — Бабушка, ты слышишь меня? Бабушка!
Монеты выпали из её руки и с громким звоном рассыпались по грязному кафельному полу. Три рубля сорок семь копеек. Сарасвати смотрела на них и не видела ничего. В ушах гудела тишина, а перед глазами стояло лицо бабушки — старой, сморщенной, с добрыми глазами, которые всегда светились любовью. И впервые в жизни Сарасвати почувствовала, что мир, в котором она жила все эти годы, — ложь. Каждая минута, каждое страдание, каждая упавшая монета — всё это было лишь частью огромного обмана.
Она медленно поднялась на ноги, опираясь рукой о стену. Телефон в её ладони был мёртв — бабушка отключилась или её сердце остановилось. Сарасвати не знала. Она не хотела знать.
Дверь подсобки распахнулась, и в проёме появилась голова официантки Лены — молодой, накрашенной, с вечно недовольным лицом.
— Ты долго там ещё? — рявкнула Лена. — Виктор уже орет на всю кухню! Заказ остывает!
Сарасвати повернула голову и посмотрела на Лену. Её глаза были пустыми, но в них тлел странный, холодный огонь.
— Заткнись, — сказала она тихо, но так, что Лена попятилась назад.
— Ты чего, дура? — проблеяла официантка. — Ты чё себе позволяешь?
— Я сказала, заткнись, — повторила Сарасвати, и в её голосе было столько стали, что Лена захлопнула рот и исчезла за дверью.
Сарасвати осталась одна. Она посмотрела на рассыпанные монеты, на свои руки, на грязный фартук, в котором проработала двенадцать часов. И вдруг в первый раз за много лет она ощутила не усталость, не отчаяние, не тупую покорность, а ярость. Горячую, животную ярость, которая поднималась из самого низа живота и рвалась наружу.
— У меня есть сестра, — прошептала она в пустоту подсобки. — У меня есть сестра, и они держат её в клетке.
Она сняла фартук, бросила его на пол и наступила на рассыпанные монеты каблуком. Хруст прозвучал почти музыкально.
— Я еду в Индию, — сказала она себе. — Я найду её. Я освобожу её. Я...
Голос прервался. Сарасвати закрыла глаза и позволила слезам, которые сдерживала часами, наконец вырваться наружу. Они текли по её щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной, уставшей коже. Она плакала впервые за последние два года. И в этих слезах был не только страх и боль — в них была надежда.
***
Пятнадцать лет назад. Москва, окраина. Коммуналка в старом пятиэтажном доме, где пахло капустой, чужими носками и дешёвым мылом, которым мыли полы в общем коридоре.
Сарасвати было десять лет. Она сидела на полу в маленькой комнатушке, которая была разделена фанерной перегородкой на две части. В одной части ютилась она, в другой — тётя Зоя, её единственная родственница в России, сестра покойной матери. Тётя Зоя была женщиной грузной, с вечно красным лицом и тяжёлыми руками, которые пахли табаком и дешёвым портвейном.
— Сарасвати! — кричала тётя Зоя из-за перегородки. — Где мои тапки, мелкая паршивка?!
Девочка вздрогнула и вскочила на ноги. Она была худой, бледной, с огромными карими глазами, которые на её тонком лице казались слишком большими, почти нечеловеческими. Чёрные волосы были собраны в неаккуратный хвост, одежда — старая, чужая, слишком большая для неё.
— Я сейчас, тётя Зоя, — тихо сказала она и нырнула под кровать, где в пыли валялись старые, разношенные тапки.
Она вытащила их, отряхнула и понесла в соседнюю комнату. Тётя Зоя сидела на продавленном диване, который помнил ещё советские времена, и держала в руках гранёный стакан. В стакане плескалась мутная жидкость. В комнате пахло табаком и кислым потом.
— Ты чего копаешься? — буркнула тётя Зоя, хватая тапки. — Опять книжки свои читаешь? Нечего тебе книжки читать! Иди в магазин, купи хлеба. Деньги на столе.
Сарасвати кивнула и вышла в коридор. Коридор был длинным, тёмным, с облупившейся краской на стенах. За дверями соседей слышались голоса — кто-то ругался, кто-то плакал, кто-то слушал радио. Она прошла мимо общей кухни, где на плите стояла кастрюля с прокисшим супом, и вышла на улицу.
Москва встречала её холодом. Ветер срывал последние жёлтые листья с деревьев, и они кружились в воздухе, как мёртвые бабочки. Сарасвати завернулась в старую куртку, которая была ей велика на три размера, и побрела к магазину. В кармане лежали тридцать рублей — всё, что тётя Зоя оставила на хлеб.
Она любила ходить в магазин. Не потому, что ей нравилось покупать еду, а потому, что по пути она проходила мимо школы. Школа была старой, серой, с облупившейся штукатуркой, но Сарасвати смотрела на неё с благоговением. В этой школе учились дети, у которых были рюкзаки с картинками, новые тетради, красивые ручки. У Сарасвати не было ничего. Тётя Зоя говорила, что школа — это глупость, что девочке не нужно учиться, что её место — дома. Но Сарасвати мечтала. Она мечтала о том дне, когда сможет пойти в школу, надеть красивую форму, открыть новую тетрадь и почувствовать запах свежих чернил.
— Эй, индуска! — крикнул кто-то сзади.
Сарасвати обернулась. За ней стояли трое мальчишек из соседнего двора — старшие, громкие, с наглыми лицами. Они окружили её, толкая с разных сторон.
— Индуска, индуска, — смеялись они. — Где твой слон? Где твои бусы? А где твоё сари, индуска?
Сарасвати молчала. Она привыкла к этим насмешкам. Она была другой — смуглой, черноволосой, с необычными глазами. Она была «индуской» в этой серой московской коммуналке, и мальчишки никогда не давали ей забыть об этом.
— Отвалите, — тихо сказала она.
— Ой, смотрите, она говорит! — заржал один из мальчишек. — Индуска говорит по-русски! А ну скажи что-нибудь на своём языке!
Она сжала кулаки и опустила глаза. Она знала, что если ответит, если даст им повод, они начнут бить её. А она была слишком маленькой и слишком слабой, чтобы дать сдачи.
— Пошли отсюда, — сказал самый старший из мальчишек, толкая её плечом. — Нечего тут стоять.
Они ушли, смеясь и оглядываясь на неё. Сарасвати постояла ещё мгновение, а потом пошла дальше. В глазах стояли слёзы, но она не дала им пролиться. Она привыкла сдерживать их.
Вечером, когда тётя Зоя уже уснула, Сарасвати достала из-под матраса старую, потрёпанную тетрадь. Она нашла её на помойке — чью-то выброшенную школьную тетрадь с исписанными страницами. Сарасвати перевернула её и на чистой странице написала карандашом: «Я хочу уехать отсюда. Я хочу жить в красивом доме. Я хочу, чтобы у меня была семья».
Она смотрела на эти слова и верила. Она не знала, как это случится, но она верила, что однажды её жизнь изменится. Она не знала, что пройдут годы, и она всё ещё будет жить в грязи и нищете, но сейчас, в десять лет, у неё была надежда.
Она легла на свой продавленный матрас, завернулась в старое одеяло и закрыла глаза. Сквозь тонкую фанерную перегородку доносился храп тёти Зои, а с улицы — вой ветра и гул проезжающих машин. Москва жила своей жизнью, и эта жизнь была чужой, холодной и безразличной. Но Сарасвати верила, что однажды она станет её частью. Что однажды она перестанет быть чужой.
Она не знала, что у неё есть сестра. Что где-то далеко, в жаркой и шумной Индии, живёт девочка с такими же глазами, но с другим именем — Парвати. Что эта девочка тоже мечтает о свободе. Что их разлучили, когда они были младенцами, и что их судьбы переплетены невидимой нитью, которая тянется через всю планету. Сарасвати не знала ничего. Она просто спала, сжимая в руке старую тетрадь, и видела сны о красивой жизни.
***
Настоящее время. Москва, морозный декабрьский вечер.
Сарасвати стояла у подъезда старой девятиэтажки и смотрела на табличку с номером квартиры: «312». Телефон в её руке показывал последнее сообщение от клиента: «Я дома, можете подниматься». Она вздохнула, поправила потёртый рюкзак на плече и шагнула внутрь подъезда.
Лифт не работал. Как всегда. В этой Москве никогда ничего не работало — ни лифты, ни отопление, ни человеческие сердца. Сарасвати начала подниматься по лестнице. На первом этаже пахло мочой и дешёвыми сигаретами. На втором — кислой капустой и жареной картошкой. На третьем — сыростью и старыми обоями. На каждом этаже она останавливалась, переводила дыхание и шла дальше. Девятый этаж. Девять пролётов. Сорок две ступеньки на каждом пролёте.
Она сбилась со счёта, но знала, что когда ноги начинают гореть огнём, а в груди закипает жгучая боль, — это примерно седьмой этаж. На восьмом она всегда останавливалась и смотрела в мутное окно на лестничной площадке. За окном был виден спальный район — серые дома, серые улицы, серое небо. Москва, которую она ненавидела всей душой, но из которой не могла уехать. Потому что у неё не было денег. Потому что у неё не было выбора. Потому что она была никем.
На девятом этаже она позвонила в дверь. Никто не открыл. Она позвонила ещё раз. Тишина. Она постучала — громко, требовательно, вдавливая костяшки пальцев в холодный металл двери. Снова тишина.
— Вы там? — крикнула она. — Я с доставкой! Откройте, пожалуйста!
За дверью послышались шаги. Кто-то подошёл к глазку. Затем голос — женский, сонный, раздражённый:
— Кто там?
— Курьер, — сказала Сарасвати, стараясь, чтобы голос звучал вежливо. — У вас заказ — еда из кафе «Навигатор». Вы сами писали, что будете ждать.
— А, — протянул голос. — Я уже поела. Мне не нужно.
— Как не нужно? — Сарасвати замерла. — Но вы же заказали! Это оплачено?
— Оплачено, — фыркнула женщина за дверью. — Но я передумала. Мне не нужна эта еда. Забирайте себе.
Сарасвати смотрела на дверь и не верила своим ушам. Она поднималась на девятый этаж с тяжёлым рюкзаком, она задыхалась, она мёрзла, она тратила своё время и свои силы — и этот человек просто говорил: «Забирайте себе».
— Но... — начала она.
— Я сказала, забирайте! — перебила женщина. — И не шумите, у меня ребёнок спит.
Сарасвати стояла у закрытой двери и смотрела на жёлтый пакет в своих руках. Внутри был горячий ужин — курица с рисом, салат, десерт. Стоил он четыреста рублей — больше, чем она зарабатывала за час. И этот ужин был оплачен. Но женщине на девятом этаже он был не нужен. Ей было плевать, что курьер тащила его через весь город. Ей было плевать, что Сарасвати замёрзла и устала. Ей было плевать, что Сарасвати — живой человек.
— Слышите, — снова заговорила Сарасвати, и голос её дрогнул. — Вы не можете просто так взять и отменить заказ. Вы должны его принять. Это ваша ответственность.
— Моя ответственность? — голос за дверью стал злым. — Ты кто такая, чтобы указывать мне? Я могу не есть эту еду! А теперь убирайся, или я вызову полицию!
Сарасвати стояла, прижавшись лбом к холодной двери. Она слышала, как женщина отошла, слышала, как щёлкнул замок. И она знала, что больше ничего не может сделать. Она развернулась и пошла к лестнице. На каждом шагу её ноги гудели от усталости, а в горле застревал горький ком.
Она спустилась на первый этаж, вышла на улицу и села на холодную скамейку у подъезда. Ветер бил в лицо, снег падал на её голову, на плечи, на пакет с остывающей едой. Она смотрела на этот пакет и не чувствовала ничего. Ни голода, ни холода, ни злости. Только пустоту.
— Я ненавижу этот город, — прошептала она в пустоту. — Я ненавижу эту страну. Я ненавижу себя за слабость.
Она открыла пакет, достала контейнер с курицей и начала есть. Еда была уже холодной, соус застыл, рис слипся в один комок. Но она жевала, потому что больше ничего не оставалось. Она жевала и смотрела на снег, который падал на её руки, на её ободранные, уставшие руки.
— Почему всё так? — спросила она у неба. — Почему я должна жить так? Почему я не могу быть счастливой? Почему...
Она не договорила. Слёзы снова подступили к глазам, но она сдержала их. Она научилась сдерживать их давно, ещё в детстве, когда тётя Зоя била её за то, что она плачет. Сарасвати глубоко вздохнула, встала, выбросила пустой контейнер в мусорный бак и пошла в кафе. Начальник звонил уже пять раз. Она знала, что за опоздание её оштрафуют. Но ей было всё равно. Потому что в этот вечер она впервые поняла: она не хочет больше жить так. Она не может больше жить так.
***
Коммуналка встретила её запахом кислых щей и старой пыли. Сарасвати прошла по длинному тёмному коридору, мимо дверей, за которыми жили чужие люди с чужими жизнями, и остановилась у своей комнаты. Дверь была старой, с облупившейся краской и ржавой ручкой. Она повернула ключ и шагнула внутрь.
Комната была маленькой — не больше десяти квадратных метров. В углу стоял продавленный диван, который служил ей и кроватью, и столом, и местом для хранения вещей. У стены — старый шкаф, дверца которого не закрывалась. На подоконнике — пластиковая бутылка с водой и засохший цветок, который она пыталась вырастить, но он умер, как и всё в её жизни.
Единственным светлым пятном в этой комнате была икона. Маленькая, в потёртой деревянной рамке, с изображением Богородицы. Эту икону Сарасвати привезла из Индии, когда была ещё ребёнком. Её мать, умирая, отдала икону ей и сказала: «Это твоя защита. Пока она с тобой, ты не одна». Сарасвати не знала, верит ли она в Бога. Но она верила в эту икону. Она верила, что мать смотрит на неё с небес и видит все её страдания.
Она сняла куртку, повесила её на спинку стула и села на диван. Ноги гудели, спина болела, голова раскалывалась от усталости. Она достала из рюкзака пачку дешёвой лапши, залила её кипятком из старого электрического чайника и села ждать.
В ожидании она смотрела на икону и думала о бабушке. О том звонке. О словах, которые перевернули её мир: «У тебя есть сестра. Парвати... Она в Дели».
— Сестра, — прошептала Сарасвати. — У меня есть сестра.
Она попыталась представить эту девочку. Как она выглядит? Похожа ли она на неё? У неё такие же руки? Такие же глаза? Или она совсем другая? Живёт в богатстве и роскоши, ест вкусную еду, носит красивые платья, спит на мягкой постели?
— Она свободна, — сказала себе Сарасвати. — Она живёт лучше меня. У неё есть семья, есть любовь, есть...
Она замолчала. Её бабушка сказала: «Они держат её в клетке. Она не видит света, она не знает свободы». Сарасвати нахмурилась. Что это значит? Что за клетка? Что за свобода?
Она взяла телефон и начала гуглить: «Дом Шарма Дели». На экране появились фотографии роскошного особняка, но больше никакой информации. Сарасвати смотрела на эти фотографии и чувствовала, как внутри неё закипает тревога. Что происходит с её сестрой? Почему бабушка говорила о ней как о пленнице?
Она отложила телефон, взяла вилку и начала есть лапшу. Она была безвкусной, резиновой, но Сарасвати жевала её механически, потому что нужно было есть, чтобы утром встать и снова пойти работать. Она жевала и думала о Парвати. Имя звучало как музыка — мягкое, нежное, почти священное.
— Парвати, — прошептала она. — Я найду тебя. Я обещаю.
Она легла на диван, накрылась старым одеялом и закрыла глаза. Сквозь тонкую стену доносились голоса соседей — кто-то ругался, кто-то плакал, кто-то слушал радио. Обычный вечер в коммуналке. Но Сарасвати знала, что это не обычный вечер. Сегодня она узнала, что у неё есть сестра. И этот факт изменил всё.
Она заснула с мыслью о Парвати. И впервые за много лет ей приснился не кошмар, а сон о том, как она стоит в красивом саду, а к ней бежит девочка с большими карими глазами и кричит: «Сарасвати, я здесь! Я ждала тебя!»
***
На следующее утро Сарасвати встала с первыми лучами солнца. Она не спала почти всю ночь — мысли о сестре не давали ей покоя. Она сидела на краю дивана, смотрела на свои руки и думала о том, что должна сделать.
Ей нужно было найти сестру. Но для этого нужны были деньги. Много денег. Билет в Индию стоил целое состояние — больше, чем она зарабатывала за месяц. У неё не было накоплений. У неё вообще ничего не было.
Она оделась, взяла рюкзак и пошла в кафе «Навигатор». Виктор стоял за стойкой и смотрел на неё с недовольным лицом.
— Ты вчера опоздала, — сказал он, когда она зашла. — Я вычту из твоей зарплаты.
— Виктор, — начала она. — Мне нужен аванс.
— Аванс? — он ухмыльнулся. — Ты уже брала аванс три месяца назад. Ты ещё не отдала.
— Я отдам, — сказала Сарасвати. — Мне срочно нужны деньги. Мне нужно купить билет.
— Билет? — его лицо вытянулось. — Куда билет?
— В Индию. В Дели.
Виктор засмеялся. Громко, на всю кухню. Повара обернулись, официантки переглянулись. Он смеялся, держась за живот, как будто она сказала самую смешную вещь на свете.
— В Индию? — повторил он, вытирая слёзы. — Ты с ума сошла, подруга? Индия — не для таких, как ты. У тебя ни гроша за душой, у тебя нет документов толком, ты даже по-английски не говоришь! Ты что, собралась на слонах кататься?
— Мне нужно найти сестру, — сказала Сарасвати, и голос её дрогнул. — У меня есть сестра. Я должна её найти.
— Сестра? — Виктор перестал смеяться. — Какая сестра? У тебя же никого нет. Ты одна.
— Это долгая история, — тихо сказала она. — Виктор, я прошу тебя. Дай мне аванс. Я отработаю, я верну всё до копейки. Мне просто нужен билет.
Он посмотрел на неё. В его глазах было презрение, смешанное с лёгкой жалостью. Он покачал головой.
— Ты безнадёжна, — сказал он. — Ты думаешь, что если поедешь в Индию, твоя жизнь изменится? Ничего не изменится. Ты вернёшься сюда, в эту же грязь, и будешь снова работать у меня.
— Может быть, — сказала Сарасвати. — Но я должна попробовать.
Он долго смотрел на неё, потом вздохнул, залез в сейф и достал пачку денег.
— Вот, — сказал он, протягивая ей несколько купюр. — Это аванс за два месяца. Если ты не вернёшься, я найду тебя и заставлю вернуть.
— Спасибо, — прошептала она, беря деньги.
— Спасибо, — передразнил он. — Иди уже. Увольняйся. Ты мне всё равно не нужна.
Сарасвати взяла деньги, вышла из кафе и побежала на вокзал. По дороге она купила самый дешёвый билет в Дели с пересадкой в Стамбуле. Двадцать три часа в самолёте, три пересадки, ночь в аэропорту — она была готова ко всему. Она купила этот билет и смотрела на него, не веря своим глазам. Она держала в руках билет в Индию. В страну, в которой она никогда не была. В страну, где жила её сестра.
Она вернулась в коммуналку и начала собираться. Взяла старый рюкзак, положила туда сменную одежду, зубную щётку, паспорт. Икону. Фотографию матери. Больше ничего у неё не было.
Она стояла посреди своей маленькой комнаты и смотрела на то, что окружало её все эти годы. Продавленный диван, старый шкаф, обои с рисунком, который когда-то был модным. Она смотрела на всё это и не чувствовала ничего, кроме лёгкой грусти. Это была её жизнь. Но она уходила от неё навсегда.
— Я вернусь, — сказала она себе. — Я вернусь с сестрой.
Она закрыла дверь, повесила замок и пошла к выходу. В коридоре она встретила соседку — бабу Нюру, которая жила в комнате напротив. Старушка смотрела на неё с удивлением.
— Сарасвати? Ты куда собралась?
— В Индию, баб Нюра, — сказала Сарасвати, улыбнувшись. — Я нашла свою сестру.
— Сестру? — удивилась старушка. — У тебя же никого нет...
— Теперь есть, — сказала Сарасвати. — Я за ней еду.
Она вышла из подъезда и посмотрела на серое московское небо. В городе шёл снег, и белые хлопья падали ей на лицо, на ресницы, на губы. Она улыбнулась. Впервые за много лет она улыбнулась искренне, широко, до боли в скулах.
— Парвати, — прошептала она. — Я еду к тебе. Держись.
***
Самолёт взлетел в 6 утра. Сарасвати сидела у иллюминатора и смотрела, как Москва уходит вниз. Город становился всё меньше и меньше — серые точки, похожие на микробов под микроскопом. Она смотрела на этот город и не могла поверить, что она здесь, в самолёте, что она летит за тысячи километров от дома, который никогда не был её домом.
Самолёт набрал высоту, и облака закрыли землю. Сарасвати смотрела на белое, пушистое море под ней и чувствовала странное спокойствие. На высоте десяти тысяч метров проблемы казались мелкими, незначительными. Она оставляла Москву со всей её серостью, холодом и жестокостью. Она летела к новой жизни.
Она достала из рюкзака фотографию матери и долго смотрела на неё. На фото была молодая женщина с тёмными волосами и большими карими глазами — теми же глазами, что и у Сарасвати. Женщина улыбалась, и в этой улыбке была такая лёгкость, такая беззаботность, что Сарасвати почти завидовала ей. Она не знала свою мать — та умерла, когда девочке было пять лет. Но в этой фотографии было что-то, что давало ей надежду.
— Мама, — прошептала Сарасвати, касаясь пальцами стекла. — Почему ты не сказала мне о сестре? Почему вы разлучили нас?
Она не получила ответа. Только гул двигателей и мягкий шёпот облаков.
Она закрыла глаза и попыталась представить сестру. Парвати. Какая она? Смеется ли она звонко или тихо? Любит ли она сладкое или солёное? Есть ли у неё любимый цвет? Сарасвати захотелось узнать всё, каждую мелочь, каждый маленький секрет. Она захотела увидеть её лицо, услышать её голос, почувствовать её тепло.
— Мы сёстры, — прошептала она. — Мы — одно целое. Ты — часть меня, которую я не знала.
Она открыла глаза и посмотрела в иллюминатор. Самолёт летел над Турцией, и внизу виднелись золотистые пески и синие воды. Этот пейзаж был таким далёким от серой Москвы, таким чужим и красивым. Сарасвати смотрела на него и чувствовала, как в груди разливается странное тепло. Она поняла, что страх уходит. Остаётся только надежда.
— Я найду тебя, Парвати, — сказала она. — Я приеду и освобожу тебя. Я не позволю им держать тебя в клетке. Мы будем вместе. Я обещаю.
Самолёт шёл на посадку в Дели. Сарасвати смотрела на приближающуюся землю и чувствовала, как сердце бьётся быстрее. Она не знала, что ждёт её впереди. Она не знала, сможет ли найти сестру, сможет ли освободить её. Но она знала одно: она не остановится. Она будет бороться.
И в тот момент, когда колёса самолёта коснулись взлётной полосы, Сарасвати прошептала в пустоту:
— Я приехала, сестра. Теперь всё будет по-другому.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)