Из всех мест в заводском клубе Снежана выбрала самое тихое: за колонной, у самого выхода. Отсюда не видно сцены, зато дверь рядом. Можно уйти, и никто не заметит.
На сцене ВИА «Рассвет» доигрывал быструю. Барабанщик колотил так, что пол вздрагивал под подошвами, бас-гитарист притоптывал одной ногой, а зал двигался, покачивался, хохотал. Пахло духами, лаком для волос и чем-то горячим от софитов. Весь посёлок, казалось, умещался в этом зале.
Снежана жила здесь неделю.
Семь дней от вокзала, через проходную, через бельевой склад, через отдел кадров с фикусом на подоконнике. Семь ночей в общежитии. Кровать у окна, тумбочка, стул и соседка Люся на второй койке.
Люся и вытащила её на танцы.
Снежана отказывалась всю пятницу. Говорила, что не умеет танцевать, и это была правда: дома, в двухкомнатной квартире с матерью, отчимом и двумя младшими братьями, танцевать было негде и не с кем. Люся посмотрела на неё, как смотрят на ребёнка, который боится качелей.
— А кто тут умеет? Главное, ноги переставляй, остальное музыка доделает. Собирайся, через час выходим.
Снежана пошла. И встала за колонну. И считала минуты до момента, когда можно будет уйти, не обидев Люсю.
А потом Люся нашла её.
Она вынырнула из толпы раскрасневшаяся, с прядью, выбившейся из-под заколки, схватила Снежану за локоть и потащила к центру зала.
— Пошли. Сейчас медленный поставят, тут только по кругу ходить.
— Люсь, я правда…
— Пошли, говорю!
ВИА и правда заиграл медленный. Девчонки, которым не досталось пары, танцевали по двое, по трое, и никто не смотрел косо. Люся вела. Снежана шагала и разглядывала пол, а потом подняла глаза и увидела потолок. Высокий, с лепниной, и по нему плыли пятна цветомузыки: розовое, голубое, зелёное. Красиво.
После танцев стояли в фойе. Лимонад в гранёных стаканах, бутерброды с сыром по двенадцать копеек, гул голосов. Люся рассказывала, кто есть кто. Рыжий у сцены — это Лёха из красильного, за ним Наташка бегает с третьей смены, а он и не замечает. Та, в синем платье, — Вера Степановна из бухгалтерии, ей тридцать пять, но танцует лучше всех молодых. Барабанщик — Коля Мирный, фамилия такая, не шутка.
Снежана слушала, грела ладони о стакан и впервые за неделю не думала, правильно ли сделала, что уехала из дома.
Дома было тесно.
Не потому, что гнали. Мать любила, отчим не обижал, братья лезли обниматься. Просто места не хватало: на вешалке, в ванной по утрам, за столом на кухне. Двухкомнатная хрущёвка на пятерых, проходная комната, раскладушка и вечное чувство, что дышишь чужим воздухом.
После ПТУ предложили распределение: текстильный комбинат, рабочий посёлок в трёх часах электричкой. Общежитие, койко-место, ставка ткачихи. Снежана согласилась в тот же день. Мать заплакала на перроне, обняла крепко, сунула в руки свёрток с пирожками и сказала: «Пиши.»
Снежана писала. Каждое воскресенье, ровным почерком на тетрадном листе: «Мама, у меня всё хорошо. Комната светлая. Кормят нормально. Соседка весёлая.» Про то, что первые ночи плакала в подушку, не сообщала.
А потом появилась Люся. Вернее, Люся была с первой минуты, но Снежана не сразу разглядела её за собственной тоской.
Люся работала мотальщицей на том же комбинате, приехала на полгода раньше, откуда-то из-под Иваново, и обладала удивительным свойством: с ней невозможно было молчать. Она разговаривала постоянно. О погоде, о фильме по телевизору в холле, о каше в столовой, которая сегодня пересолена, о соседке из двести четвёртой, которая опять жгла кипятильник и чуть не спалила занавеску. Слова лились потоком, и Снежана, сама не заметив, стала отвечать. Сначала коротко. Потом длиннее. А однажды вечером обнаружила, что рассказывает Люсе про младшего брата Серёжку, который боится темноты и спит с фонариком под одеялом, и обе хохочут, и чайник кипит на общей кухне, и за окном тьма, и так хорошо, что страшно.
На работу ходили вместе. Общежитие стояло в десяти минутах от проходной, вдоль тополиной аллеи. Зимой деревья стояли голые, ветер с реки забирался под пальто, и десять минут превращались в пятнадцать. Они шли быстро, плечом к плечу. Люся рассказывала сны, Снежана смеялась.
Ткацкий цех встречал грохотом. Станки ревели все разом, воздух дрожал, хлопковая пыль висела белёсой дымкой, и в первую неделю Снежана выходила после смены с ватой в ушах и ощущением, что голова — пустой бидон, в который стучат палкой. Потом привыкла. Научилась читать по губам, показывать знаками: «обрыв», «шпулька», «мастер идёт». Люся работала двумя рядами дальше, и даже на расстоянии они умудрялись переглядываться и строить рожи, когда мастер Галина Фёдоровна отворачивалась.
Обедали в заводской столовой. Суп, котлета с пюре, компот из сухофруктов. Тётки за раздачей накладывали с горкой, если попросить ласково, и столовая была тёплая, светлая, с клеёнками в цветочек на столах. Здесь можно было наконец разговаривать, и они разговаривали. Про фильм, который вчера показали по телевизору в холле. Про туфли в универмаге, которые были утром и пропали к обеду. Про завивку, которую Люся собиралась сделать к Новому году. Про письмо от матери: «Приезжай на ноябрьские.»
По субботам ходили на танцы.
Это стало ритуалом быстро. Собирались с обеда: стирка, глажка, причёска. Люся завивала чёлку на плойку и красила губы ярко-розовой помадой, которую присылала мать из области. Снежана обходилась проще: заплетала косу, надевала единственное выходное платье, клетчатое, с белым воротничком, и серёжки-колечки.
В клубе ВИА «Рассвет» играл каждую субботу. Четверо парней с комбината: два гитариста, басист и барабанщик Коля Мирный. Репертуар зал знал наизусть. После третьей быстрой — перерыв, после перерыва — обязательная медленная, потом ещё две быстрые, и так до десяти, когда комендант клуба выключал свет.
Снежана больше не пряталась за колонну. Танцевала, может, и неловко, но без страха. С Люсей рядом бояться было нечего.
Когда кто-нибудь из знакомых спрашивал, давно ли они дружат, Люся отвечала одинаково, весело и с лёгким хвастовством:
— На танцах и подружились!
И Снежана кивала. Это была правда, простая и тёплая, как тот первый вечер.
Валера появился в марте.
Вернее, на комбинате он работал давно, наладчик из механического цеха. Но в ВИА не играл. А тут ритм-гитарист уволился и уехал, и Валеру позвали на замену. Он пришёл на репетицию со своим «Уралом» и в первую же субботу стоял на сцене.
Снежана заметила его, когда ВИА ещё настраивался. Высокий, худой, тёмные волосы зачёсаны назад, пальцы бегают по грифу. Играл уверенно, и звук стал полнее, гуще, будто до этого чего-то не хватало.
Люся тоже заметила. Толкнула Снежану локтем.
— Гляди, новенький. Ничего так?
Снежана кивнула. Люся засмеялась и ушла танцевать.
После танцев, в гардеробе, Снежана никак не могла попасть в рукав пальто. Руки были холодные от лимонада, ткань скользила. Кто-то подхватил пальто сзади и придержал.
— Давайте помогу.
Она обернулась. Валера. Улыбался.
— Спасибо.
— Вы в общежитии живёте? Я тоже, в мужском крыле. Проводить?
Снежана покраснела и кивнула. На крыльце он задержался.
— Меня Валера зовут.
— Снежана.
— Красивое имя. До субботы, Снежана.
Он ушёл, а она стояла ещё секунду на крыльце. Поймала себя на том, что улыбается.
В комнате Люся листала «Работницу» и ни о чём не спросила. Снежана рассказала сама: проводил, вежливый, сказал «красивое имя».
Люся перевернула страницу.
— Повезло тебе.
И вернулась к журналу. Снежана не придала значения.
Субботы стали другими.
После танцев Валера ждал у выхода. Они шли медленно, по аллее, мимо чёрных тополей и фонарей с жёлтым светом. Он рассказывал про армию, служил два года под Свердловском, про гитару, которую научился играть ещё в школе. Говорил легко, шутил, и от его уверенности становилось спокойно.
Он приносил ей кассеты. Первая была с записью Антонова, на вкладыше карандашом: «Снежане от В.» Снежана спрятала кассету в тумбочку, под учебник по текстильному делу. Вторая была с «Машиной времени» на одной стороне и «Секретом» на другой.
По вечерам она слушала записи на Люсином кассетнике, когда Люся разрешала. Люся разрешала молча, кивком, и уходила на кухню.
На комбинате уже знали. Мотальщица Таня из соседнего корпуса спросила как-то в столовой:
— Это ваш, что ли, гитарист?
Снежана опустила глаза в тарелку и улыбнулась. По вечерам она напевала, сама того не замечая, и поправляла чёлку перед зеркалом дольше обычного.
А Люся стала другой.
Не сразу. Не вдруг. Сначала просто перестала ходить на танцы. Устала, голова болит, смена тяжёлая. Снежана уходила в клуб одна, возвращалась с Валерой. В комнате горел ночник, Люся лежала лицом к стенке. Спала или делала вид.
Потом перестала рассказывать сны по утрам. Потом перестала ждать на обед.
Снежана замечала и не понимала. Думала, дома что-то случилось. Или с мастером поцапалась. Спросить хотелось, но каждый вечер Валера ждал у проходной, и разговор откладывался. На завтра. На следующую неделю. На потом.
В апреле, в столовой, Снежана оказалась за одним столом с Таней. Люся ушла раньше, не дожидаясь. Таня проводила её взглядом и сказала негромко:
— Люська-то давно на Валерку засматривалась. С зимы ещё. До тебя.
Снежана опустила ложку.
— Откуда знаешь?
— Весь цех видел. Она на каждых танцах возле сцены крутилась, глаза горели. А потом ты приехала.
Ложка звякнула о край тарелки. Снежана забрала поднос и ушла. За спиной Таня ещё что-то говорила, но слова не долетели.
Вечером Снежана вошла в комнату и закрыла дверь.
Люся сидела на кровати, штопала чулок. Подняла голову, увидела Снежаново лицо и отвернулась. Иголка замерла в пальцах.
— Люсь.
Молчание.
— Люсь, скажи правду. Тебе Валера нравился?
Люся выдохнула. Положила штопку на колено.
— Кто рассказал? Танька?
— Какая разница.
— Большая. Много она понимает.
И потом, тише:
— Да, нравился. И что теперь?
Снежана стояла у двери, не зная, куда деть руки. Прислонилась спиной к косяку.
— Почему не сказала?
Люся подняла глаза. Они блестели зло и больно.
— А что бы ты сделала? Отказала бы ему? Не смеши, Снежка. Я видела, как ты расцветала каждую субботу. Как бежала к зеркалу, как прятала кассеты. Что мне было, встать поперёк?
— Я бы…
— Что «бы»? Не ври. Ничего бы не сделала. И правильно. Он сам выбрал. Всё, хватит.
Она вернулась к чулку. Иголка двигалась быстро, зло, и один раз ткнула в палец. Люся даже не поморщилась. На подушечке проступила красная капля.
Снежана легла на свою кровать, отвернулась к стене и до утра не заснула.
Они перестали разговаривать.
Не ссорились больше, не кричали. Просто замолчали. Утром одна вставала, другая закрывала глаза. В коридор выходили по очереди. На кухне не пересекались. На работе обходили друг друга стороной, как обходят лужу.
Тишина оказалась хуже любой ссоры. Ссора живая: голос, даже злой, означает, что человек рядом. А тишина ничего не означает. Просто стена, за которой пусто.
Снежана ходила на танцы одна. Стояла у стенки, пока Валера играл, и чувствовала себя так же, как в тот самый первый вечер, за колонной. Только хуже: тогда она не знала, что бывает, когда рядом подруга. Теперь знала.
Валера замечал перемену.
— Снежан, что случилось?
— Ничего. Устала просто.
Он обнимал за плечо, и ей на секунду делалось теплее. Ровно на секунду.
В мае Снежана написала маме длинное письмо. Про работу, про третий разряд, про то, что черёмуха за общежитием набрала бутоны, а раскрываться не торопится. Про Люсю не написала ни строчки.
Весна выдалась холодная и долгая.
С Валерой тоже стало не так.
Снежана заметила не сразу. Списала на загруженность: ВИА пригласили на районный смотр художественной самодеятельности, репетиции каждый вечер. Валера приходил поздно, разговаривал рассеянно, будто мыслями оставался в репетиционной комнате. Потом перестал провожать с танцев.
— Пацаны зовут, ещё порепетируем, — говорил он.
И Снежана шла по аллее одна, и шаги её в тишине звучали непривычно гулко.
В июне было воскресенье, когда он обещал зайти. Снежана ждала. Сначала у окна, потом на лавке у входа. К обеду вышла к продовольственному магазину и увидела его на крыльце. Он стоял с девчонкой из красильного, из молодых, смеялся, говорил ей что-то на ухо. Она откидывала голову и хохотала.
Снежана остановилась. Постояла. И пошла обратно.
Он даже не обернулся.
Это не было предательством и не было изменой. Он просто оказался таким. Легко загорался и легко переключался, и злого умысла в этом не было. Так устроен, как ветер: дует, пока дует, а потом меняет направление.
В понедельник он подошёл к ней у проходной, как обычно.
— Привет, Снежка. Вечером погуляем?
— Не надо, Валер.
— Чего?
— Не надо больше провожать.
Он помолчал, поправил ремень гитарного чехла на плече и пожал плечами.
— Ну, как скажешь.
Ушёл. Легко, как пришёл.
Снежана стояла у проходной, смотрела ему в спину и ждала, что будет больно. Но вместо боли была только пустота. И в этой пустоте обнаружилось то, что она прятала от себя всю весну. Больнее всего было не из-за Валеры. Больнее было из-за молчания в комнате, из-за пустого стула напротив в столовой, из-за утренних дорог по аллее, которые она теперь проходила одна.
Лето навалилось жарой.
В цеху после обеда нечем было дышать. Станки грохотали, хлопковая пыль висела плотнее обычного, и кожа после смены была серая, как старая газета. Снежана приходила в общежитие, мылась, ложилась на кровать и смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещиной от угла до лампочки. Она знала эту трещину наизусть.
Люся возвращалась позже. Садилась за тумбочку, писала письма. Кому, Снежана не знала. Иногда Люся кашляла, сухо и коротко, и отворачивалась.
Однажды ночью, в начале июля, Снежана проснулась от тишины. Станки за окном молчали, ночная смена ещё не началась. Было слышно, как за стенкой капает кран. И ещё одно: Люся дышала неровно. Не спала. Просто лежала и дышала часто, мелко, будто сдерживалась.
Снежана хотела позвать. Имя было на языке, готовое. Но не вышло ничего, кроме вдоха. Люся затихла. Стало опять тихо, и до утра ни одна не шелохнулась.
В июле ВИА уехал на смотр в райцентр. По субботам в клубе вместо танцев крутили кино. Снежана пришла один раз. На экране пели и танцевали, а она сидела в третьем ряду и смотрела не на экран, а на лепнину потолка. Те же розетки, тот же завиток над сценой, что и в тот первый октябрьский вечер.
После фильма вышла на крыльцо и села на лавку. Деревянная, рассохшаяся, с облупившейся зелёной краской. Тополя вдоль аллеи стояли пыльные, тяжёлые, пух давно отлетел, листья потемнели. Посёлок к вечеру затихал. Где-то негромко играло радио, за забором смеялись, шумела вода в колонке.
Снежана сидела и не хотела уходить. Здесь хотя бы ничего не надо: ни молчать нарочно, ни делать вид. Просидела до темноты и пошла в общежитие.
В августе Люся допустила брак.
Серьёзный. Партия ткани пошла с перекосом основы, и пока спохватились, набежало больше сорока метров. Мастер Галина Фёдоровна вызвала Люсю в кабинет. Через стекло было видно, как она говорит, ровно и жёстко, а Люся стоит, опустив голову. Потом Люся вышла, прошла через цех и скрылась в раздевалке.
Снежана доработала смену. Закрыла станки, убрала шпульки, сняла косынку. Переоделась.
В раздевалке было пусто. Вечерняя смена ещё не подошла, ряды шкафчиков стояли молча. На лавке, под вешалкой, сидела Люся. Не плакала. Просто сидела, руки на коленях, взгляд в пол. Плечи сведены, спина круглая, и по этой спине было видно всё.
Снежана остановилась в дверях.
Четыре месяца молчания стояли между ними. Четыре месяца пустых утренних коридоров, разминувшихся шагов, отведённых глаз. Комната, в которой обе жили и обе были одиноки.
Снежана подошла и села рядом. Лавка скрипнула.
Люся не подняла головы.
Они сидели минуту. Может, дольше. Потом Снежана спросила:
— Что Галина Фёдоровна сказала?
— Выговор. И из премии вычтут.
— Перекос сильный?
Люся кивнула.
— Основа поплыла. Натяжение ушло, а я не заметила.
Голос был тусклый, негромкий.
Снежана помолчала. Потом тронула Люсю за локоть, легко, едва коснувшись.
— Пойдём чай пить.
Люся наконец подняла глаза. Красные, припухшие. В них было выражение человека, который ждал удара и вместо удара услышал своё имя.
— Зачем тебе? После всего?
— Просто пойдём.
Люся смотрела на неё долго. Секунду, другую, третью. Потом встала. И они пошли.
Чайник закипел, крышка задребезжала привычно. Снежана заварила чай в двух кружках. Синяя, Люсина. Зелёная, своя. Руки сами выбрали нужную, хотя четыре месяца эти кружки стояли рядом на полке и ни разу не встретились на одном столе.
Люся сидела напротив, обхватив кружку обеими ладонями. Молчала. Но молчание было другое. Не каменное, от которого не продохнуть. Живое, осторожное, как первый шаг по тонкому льду.
Снежана села.
— Суп будешь? У меня банка горохового осталась.
— Нет. Спасибо.
Тишина. Люся отпила чай и поставила кружку.
— Я дура была.
Снежана покачала головой.
— Обе.
— Нет, я. Я на тебя злилась, а надо было на себя. Ты не виновата, что он к тебе подошёл, а не ко мне.
— Люсь, если бы я тогда знала…
— Что? Что бы ты сделала?
Честный ответ был: не знаю. Обе это понимали.
— Вот и я не знаю, — сказала Люся тихо. — Но без тебя оказалось хуже, чем без него. Это я точно поняла.
Снежана смотрела на Люсины руки, обхватившие синюю кружку. На палец, где от иголки, ещё с того апрельского вечера, остался маленький белый рубчик. На ногти, коротко остриженные, как у всех ткачих.
— А Валерка? — спросила Люся.
— Нету Валерки.
— Как это?
— Ушёл, как пришёл. И ладно.
Люся молчала. Потом что-то сдвинулось в её лице. Не злорадство и не жалость, скорее понимание.
— Ерунда он, — сказала Люся.
— Не ерунда. Просто не наш человек.
Люся фыркнула. И вдруг улыбнулась. Улыбка вышла кривая, неуверенная, робкая. Но настоящая.
— Не наш, — повторила она. — Это точно.
Они допили чай. Люся помыла обе кружки, поставила на место, вытерла клеёнку. Снежана рассказала про индийское кино, которое крутили в клубе, и Люся сказала, что индийское кино — это когда два часа поют вместо того, чтобы объясниться нормально, и обе засмеялись. Негромко. Как смеются, когда долго не смеялись вместе и ещё не привыкли заново.
Первую субботу после примирения они провели в общежитии.
Клуб работал, ВИА вернулся со смотра, но обе словно сговорились без слов: сегодня не надо. Люся нагрела воду на плитке и постирала шторы. Снежана перебрала тумбочку и нашла на дне, под учебником, засохший пряник, забытый ещё весной. Люся отломила половину. Пряник окаменел, и они макали его в чай, чтобы размяк, а чай от этого стал сладким и мутным.
На подоконнике стоял Люсин кассетник. Снежана поставила кассету Антонова. Ту самую, где на вкладыше карандашом: «Снежане от В.» Люся покосилась.
— Не жалко?
— Кассету жалко. Запись хорошая. А надпись сотру.
Люся хмыкнула.
Из динамика, сквозь лёгкое шипение ленты, полилось: «Пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную…» Голос был глуховатый, тёплый, и маленький динамик не портил его, а добавлял домашней хрипотцы. За окном темнело, посёлок зажигал окна, и откуда-то издалека, с конца аллеи, долетала музыка клуба.
— В следующую субботу пойдём? — спросила Люся.
— Пойдём.
Они пошли.
Клуб не изменился. Тот же зал, та же лепнина, те же пятна цветомузыки по потолку. ВИА «Рассвет» на сцене, Коля Мирный за барабанами. На месте Валеры стоял незнакомый парень, щуплый, белобрысый. Играл пока неуверенно, но старался.
Снежана и Люся встали у стенки. Той самой, рядом с колонной, где год назад Снежана пряталась от всего зала. Колонна теперь не была укрытием. Просто ориентир.
Заиграли быструю. Люся повернулась.
— Ну? Опять стоишь?
Снежана засмеялась.
— Пошли.
Они вышли в зал вместе. Танцевали, путались, толкались локтями, и Люся хохотала так, что на них оглядывались. Потом заиграли медленную, и девчонки без пар пошли по кругу, как в тот первый раз.
Люся положила руку Снежане на плечо.
— Помнишь, как ты боялась?
— Помню. Ты меня за руку выволокла.
— А то. Пропала бы.
Снежана не спорила. Это была правда.
После танцев стояли в фойе, пили лимонад из тех же гранёных стаканов. Подошла Рита из соседней комнаты, всплеснула руками:
— Девчонки, вы опять вместе! Я уж думала, всё, разбежались навсегда.
Люся поставила стакан на буфетную стойку, выпрямилась и сказала с такой интонацией, с какой говорят о вещах, которые стоят дороже, чем звучат:
— Мы? Да мы на танцах подружились. Такое не разбежишь.
Снежана молчала. Слова были те же. Пять слов, привычных, лёгких. Но за ними теперь стояли зима и молчание, пустая лавка у клуба, красная капля на Люсином пальце, чай в синей и зелёной кружках. Пять слов вместили целый год.
Зима пришла рано. В октябре подморозило, к ноябрю посёлок лёг под снег, белый и скрипучий.
Снежана и Люся ходили на работу по аллее, как прежде. Тополя стояли голые и чёрные на белом. Дыхание клубилось паром. Люся рассказывала сны. Снежана смеялась.
Перед Новым годом в клубе устроили праздничный вечер. Ёлка, гирлянды, серпантин. ВИА играл, и даже Галина Фёдоровна, мастер, которая никогда не приходила на танцы, стояла у стенки и притоптывала ногой. Снежана и Люся нарядились. Люся в новом платье, сшитом по выкройке из «Работницы», тёмно-синем, с широким поясом. Снежана надела своё клетчатое, но воротничок сменила на новый, кружевной. Пришивали накануне вдвоём, сидя на кровати. Нитки путались, Снежана дважды уколола палец, и обе смеялись.
Танцевали до упаду. Потом пили лимонад, ели бутерброды, а ближе к полуночи вышли на крыльцо с бенгальскими огнями. Искры летели в темноту, снег мягко падал в жёлтый круг фонаря, и за спиной из клуба доносилась музыка.
Люся стояла рядом, подставив лицо снежинкам.
— Снежка.
— М?
— Хорошо, что ты тогда села.
Снежана не сразу поняла. А потом поняла: в раздевалке. Когда могла пройти мимо, как ходила четыре месяца, не глядя. Но подошла и села рядом.
— Хорошо, что ты никуда не ушла, — ответила Снежана. — Сидела и ждала.
— Я не ждала, — сказала Люся.
— Ждала.
Люся помолчала. Бенгальский огонь в её руке догорел, рассыпался последней искрой и погас. Тонкий дымок поднялся и растворился в снегу.
— Может, и ждала, — сказала она тихо. — Может, и ждала.
Они зашли обратно. Зал гудел, ВИА играл последнюю медленную, серпантин свисал с потолка, и лепнина в свете гирлянд казалась праздничной, будто её тронул иней.
Снежана стояла у стенки. Люся рядом. Плечом к плечу, как на утренних дорогах по аллее. Всё на месте.
В воскресенье Снежана написала маме письмо. Про Новый год, про ёлку, про бенгальские огни на крыльце и снег в свете фонаря. И в конце, как всегда: «У меня тут есть Люська. Мы на танцах подружились.»
Мама прочитает и улыбнётся. Она не будет знать, что уместилось за этими словами. Но Снежана знала.
Много позже, в другом уже веке, когда комбинат закрылся, посёлок перестроился, а клуб превратился в культурный центр с пластиковыми окнами и свежей штукатуркой, Снежана приехала на вечер встречи бывших работниц.
Зал был тот же. Потолок перекрасили в белый, и лепнину стало видно яснее: розетки, завитки, кант по краю. Стулья расставили рядами, висел плакат с датами, пахло домашними пирогами, и кто-то принёс магнитолу с кассетами. Из динамика негромко звучал Антонов.
Снежана сидела в третьем ряду и оглядывалась. Рита, располневшая, но с тем же звонким голосом. Таня из красильного, маленькая, совсем седая. Галина Фёдоровна, согнувшаяся, но со взглядом жёстким, мастерским.
А потом в дверях появилась Люся.
Она постояла на пороге, прищурилась на свет. Увидела Снежану. И пошла через зал, быстро, как тогда, сквозь танцующих, когда тащила из-за колонны.
Обнялись. Долго, крепко, молча.
Сели рядом. Слушали речи, хлопали, смеялись. Снежана украдкой смотрела на Люсины руки: обручальное кольцо потемнело от времени, на пальце белый рубчик всё тот же. Свои руки тоже были другие: в морщинках, с набухшими венками. Руки женщин, которым уже далеко не девятнадцать.
Сзади кто-то из организаторов, молоденькая девушка в очках, спросила вежливо:
— А вы давно знакомы?
Люся не задумалась ни на секунду.
— С восемьдесят пятого. На танцах подружились.
Снежана сидела рядом и молчала. Пять слов. Те же, что тридцать лет назад. И за каждым: колонна, рукав пальто, который не налезал, медленная музыка и пятна света на потолке с лепниной, молчание в четыре месяца, лавка у клуба, чай в синей кружке и в зелёной, бенгальский огонь и снег в свете фонаря.
На танцах и подружились. Большего не скажешь. Да и незачем.
Спасибо за прочтение. Другие рассказы есть по сссылкам ниже: