Луковицы были мелкие, в сухой коричневой шелухе, и на ощупь как грецкие орехи. Света присела на корточки у подъезда, разрыхлила совком узкую полоску земли между отмосткой и тротуаром. Вечернее майское солнце било в стену дома, и бетонные панели ещё хранили дневное тепло.
Света вдавила первую луковицу в землю, примяла ладонью. Вторую, через ладонь от первой. Третью. Катюша сидела рядом на бордюре, болтала ногами в сандалиях.
— Мам, а что вырастет?
— Гладиолусы. Высокие такие цветы, с бутонами по всему стеблю.
— А зачем?
— Тебе букет нужен. В школу.
Катюша подобрала с земли шелуху от луковицы, растёрла между пальцами. Посмотрела на мать серьёзно, а потом вскочила и запрыгала по трещинам в асфальте.
— Первый раз в первый класс! Мам, я первый раз в первый класс пойду!
Света улыбнулась. Воткнула последнюю, седьмую луковицу, присыпала, полила из бутылки. Встала, отряхнула ладони. До сентября оставалось четыре месяца. Гладиолусы вырастут, они неприхотливые. Со всем остальным было пока непонятно.
Их двухкомнатная квартира была на четвёртом этаже панельной девятиэтажки, в спальном районе на окраине. Тесная прихожая с вешалкой и зеркалом, кухня шесть метров, комната Катюши с раскладным диванчиком, Светина комната со шкафом и швейной машинкой у окна. Обои в мелкий цветочек, линолеум в коридоре, балкон, на котором сохли простыни и стояли банки с прошлогодним вареньем.
Всё это было привычно и надёжно, как бывает надёжной собственная рука. Каждое утро Света отводила Катюшу в садик через двор, потом шла к автобусной остановке, ехала три остановки до НИИ пищевой промышленности, где работала лаборанткой шестой год. Мыла колбы, ставила образцы, заполняла журналы. К пяти забирала Катюшу, и они шли домой мимо молочного магазина и булочной.
Игорь уехал полтора года назад. Сказал, что едет на заработки, на стройку, и будет слать деньги. Первые три месяца слал. Потом всё реже. Потом перестал звонить. Света не искала. Катюша спрашивала про папу всё реже и к весне девяносто второго почти перестала.
Раньше, до того как деньги перестали быть деньгами, хватало. Зарплата лаборантки невелика, но садик стоил копейки, обед в столовой тоже. Платья Катюше Света шила и переделывала сама. Мама из Саратова присылала посылки: варенье, сушёные яблоки, иногда отрезы ткани. Жили тихо, небогато, но без страха. Света знала, сколько стоит хлеб, и знала, что завтра он будет стоить столько же.
А потом перестала знать.
В январе девяносто второго отпустили цены. Первую неделю Света ходила в магазин и не могла привыкнуть к цифрам. Молоко, стоившее тридцать две копейки, стало стоить три рубля. К февралю шесть. Хлеб, который она покупала по двадцать копеек, к марту стоил рубль, к маю пять, а к лету уже восемь. Ценники в магазинах писали карандашом, чтобы удобнее стирать и переписывать.
В НИИ зарплату задержали за апрель. Обещали выплатить вместе с майской. Майскую тоже задержали. Нина Павловна, заведующая лабораторией, женщина за пятьдесят с короткой седой чёлкой и привычкой называть всех «голубушка», ходила к директору и возвращалась с одним и тем же ответом: финансирование не поступило, ждите.
Коридоры НИИ пустели на глазах. Из лаборатории в мае уволилась Валентина Сергеевна, старший лаборант, ушла торговать на рынке у вокзала. Лёша-инженер стал приходить через день, потом через два. Остались Света и Нина Павловна в лаборатории на двоих.
Вечером, когда Катюша уснула, Света села за кухонный стол, вырвала лист из тетради и написала список.
Платье школьное (коричневое). Фартук белый (парадный). Фартук чёрный (на каждый день). Банты белые. Воротничок и манжеты. Колготки белые. Туфли на сменку. Ранец. Тетради в клетку и в линейку, по десять. Ручки, карандаши, линейка, ластик. Букет.
Одиннадцать строчек на тетрадном листке. Света перечитала их дважды и придвинула к себе конверт, который лежал в серванте за стопкой тарелок. Пересчитала деньги. То, что ещё в марте казалось приличной суммой, сейчас едва хватало на еду до конца июня.
На городском рынке у метро коричневое школьное платье стоило полторы тысячи рублей. Ранец в коммерческом ларьке, новый, с нарисованным медведем на клапане и блестящими застёжками, стоил две с половиной тысячи. Только на эти две вещи нужна была зарплата за полтора месяца. А зарплаты не было уже третий.
Рядом со списком лежал Катюшин рисунок. Школа: дом с большими окнами, дерево, девочка в коричневом платье и с огромным букетом. Катюша рисовала школу каждый вечер. И каждый раз букет на рисунке становился больше.
Света сложила список вчетверо и убрала в карман халата.
Телефон стоял в прихожей на тумбочке. По вечерам, когда Катюша засыпала, Света тихо набирала саратовский номер, прижимая трубку к уху.
— Мам, тут непросто. Зарплату третий месяц не дают.
— Господи, Светка. Как вы там?
— Пока держимся. Мне бы Катюшу в школу собрать, а не на что.
— У меня тут отрез бязи лежит, белый, хороший. И два учебника, первый класс, от соседкиных внуков остались. Я тебе всё вышлю. И деньги переводом, сколько смогу.
— Спасибо, мам.
— Вы держитесь. Девочки мои.
Посылка пришла в начале июля. Света вскрыла коробку на кухонном столе и осторожно вынимала вещь за вещью. Отрез белой бязи, плотный, аккуратно сложенный и перевязанный тесёмкой. Два учебника: «Родная речь» и «Математика», потрёпанные, но целые. Тёплые вязаные носки для Катюши, хотя до зимы было далеко. И открытка, вложенная между страниц учебника, знакомый мамин почерк: «Катюше в первый класс от бабушки. Держитесь, мои хорошие».
Света постояла над столом, держа открытку в руках. Потом убрала бязь в шкаф, учебники поставила на полку, а открытку положила в Катюшин рисунок со школой.
Денежный перевод пришёл через десять дней. За эти десять дней цены успели подрасти, и сумма, казавшаяся в июне помощью, теперь тянула на пару буханок хлеба и пакет молока. Света спрятала деньги в конверт и решила потратить только на самое необходимое.
Бязь она расстелила на кухонном столе вечером, когда Катюша уснула. Провела ладонью: ткань была гладкая, хрусткая. Мама знала, что выбрать.
Швейная машинка «Чайка» стояла в комнате у окна на тумбочке. Света купила её в восемьдесят четвёртом, ещё до Катюшиного рождения, отстояв очередь в универмаге. С тех пор машинка прошла через десятки платьев, наволочек, занавесок и детских штанишек. Строчила ровно, но петляла нитку, если торопиться.
Выкройку парадного фартука Света нарисовала на газете по памяти. Мама шила ей точно такой, когда Света сама пошла в первый класс, в семьдесят втором. Высокий нагрудник, крылышки на плечах, пояс с бантом на спине, юбочка фартука в мягкую складку. Белый, крахмальный, праздничный. Тогда бязь продавалась в любом магазине за рубль двадцать, а кружева были в каждой галантерее.
Сейчас кружев не было ни в галантерее, ни на рынке. Света перебрала шкатулку с нитками и нашла на дне старую вязаную салфетку, бабушкину, пожелтевшую от времени. Замочила в тазу с содой на ночь. Утром прокипятила в кастрюле. Салфетка стала почти белой. Света аккуратно распустила край и вытянула узкую полоску кружева, ровную, тонкую. Хватило на отделку нагрудника и немного на крылышки.
Шила по вечерам, когда в квартире становилось тихо. Стрёкот машинки сливался с приглушённым бормотанием соседского телевизора за стенкой. Свете нравилось это время: руки заняты, голова отдыхает. Левая нога на педали, строчка по линии, поворот ткани, снова строчка. Жёлтый круг настольной лампы ложился на белое.
На третий вечер из детской прибежала Катюша. Босиком, в ночной рубашке, с заспанным лицом.
— Мам, ты что шьёшь?
— Фартук тебе. Белый, парадный. Иди спи, Катюш.
Катюша подошла ближе, потрогала кружево на нагруднике пальцем.
— Первый раз в первый класс, — сказала она тихо, словно сама себе. И ушла обратно.
Машинка простучала ещё одну строчку. Света поправила ткань и продолжила.
Фартук был готов за четыре вечера. Света примерила его на спинку стула, расправила складки. Кружево от бабушкиной салфетки легло тонкой ровной полосой. Бязь держала форму, нагрудник стоял, крылышки топорщились как надо.
Чёрный фартук на каждый день вышел быстрее. У Светы нашёлся кусок чёрного сатина, оставшийся от подкладки пальто, которое она перешивала прошлой осенью. Ткани хватило впритык, пришлось кроить экономно, но результат выглядел вполне.
С платьем было труднее всего.
Школьная форма: коричневое шерстяное платье с плиссированной юбкой и белым пришивным воротничком. Такое же носила сама Света, и её мама, и все девочки в стране двадцать лет подряд. Формально форму уже отменяли, но на родительском собрании в школе завуч сказала, что первого сентября желательно по-прежнему в форме. Традиция.
Новое платье на рынке стоило столько, что Света даже не стала торговаться: просто посмотрела на ценник и прошла дальше. Сшить из шерсти целиком она бы не потянула. Ткань дорогая, плиссировку в домашних условиях не сделать.
Она написала объявление на тетрадном листке и повесила на доску у подъезда, рядом с предложениями продать коляску и поменять квартиру: «Куплю школьное платье для девочки, рост 122–128. Недорого. Кв. 54, Света».
Три дня никто не приходил. Света заглядывала к доске: листок висел на месте, не сорвали.
На четвёртый вечер позвонили в дверь. На пороге стояла Марина с пятого этажа. Света знала её в лицо, здоровались у почтовых ящиков. Марина была старше, лет тридцати пяти, с усталым мягким лицом. В руках она держала полиэтиленовый пакет.
— Я объявление видела. Вот, дочкино. Она в четвёртый класс перешла, выросла давно. Платье нормальное, только на локте чуть потёрлось.
— Сколько вы хотите?
— Ничего не надо. Берите так.
— Марин, ну подождите. Давайте я хотя бы...
— Не надо. Правда. У меня младший родился в мае, мне сейчас не до этого. Носите на здоровье.
Она положила пакет Свете в руки и ушла.
Платье было аккуратное, из тонкой шерсти. Коричневое, чуть выцветшее по швам от многих стирок. На левом локте потёртость: заметная, если знать, где смотреть. И великовато Катюше: прежняя хозяйка была крупнее.
Света распорола боковые швы в тот же вечер, ушила по Катюшиной фигурке, подобрала в талии. Укоротила рукава на два пальца, подол подняла на сантиметр. Потёртый локоть спрятала: подложила с изнанки заплатку из плотного трикотажа, а сверху нашила маленькую декоративную пуговицу, тёмно-коричневую с золотым ободком, которая нашлась в жестянке с пуговицами. Теперь взгляд цеплялся за пуговицу, а не за потёртость. И швов не видно.
Воротничок и манжеты выкроила из остатков бязи, той же, что шла на фартук. Пришила так, чтобы легко отпарывались для стирки, как полагалось.
Катюша примерила платье после ужина. Покрутилась перед зеркалом в прихожей, и юбка чуть колыхнулась.
— Мам, оно шуршит!
— Это шерсть. Все школьные платья так шуршат.
— А фартук белый?
— Белый наденешь первого сентября. А пока повесим.
Платье встало на вешалку в Катюшиной комнате. Девочка ещё раз потрогала юбку и ушла рисовать. Света прикрыла дверь. Пуговица с золотым ободком блестела на рукаве и скрывала заплату. Никто не увидит.
С ранцем помогла Нина Павловна.
В один из августовских дней Света мыла пробирки у лабораторной раковины. Нина Павловна сидела за соседним столом, пила чай с сушкой из бумажного кулька. Лаборатория была пустая: Лёша уволился на прошлой неделе, ушёл в какую-то торговую фирму. Они остались вдвоём. Тихо гудела вытяжка, пахло спиртом и дистиллированной водой.
— Голубушка, что ты последние дни сама не своя? Ходишь как в воду опущенная.
— Ранец Катюше не могу найти. Новый в ларьке две с половиной тысячи, а у меня нет таких денег.
Нина Павловна допила чай, встала и молча ушла в подсобку. Вернулась с картонной коробкой, стёрла с крышки пыль.
— Сашкин. Сын три класса проносил. Я сюда притащила давно, думала, может, кому пригодится. Посмотри.
Света открыла коробку. Ранец был тёмно-синий, из плотного кожзаменителя, с двумя металлическими застёжками, потемневшими от времени. На клапане нашивка «Школьник», выцветшая. Одна лямка подшита суровой ниткой. Внутри пахло старым клеем и карандашной стружкой.
— Нина Павловна, спасибо вам.
— Бери, голубушка. Всё равно пылился.
Дома Света протёрла ранец мокрой тряпкой, просушила на балконе. Застёжки подтянула плоскогубцами, чтобы не разболтались. Лямку перешила на машинке ровной строчкой, крепко. Нашивку «Школьник» аккуратно спорола, а на её место пришила аппликацию: ромашку, вырезанную из жёлтого и белого лоскутков. Катюша любила ромашки.
Тетради Света нашла в канцелярском магазине, который ещё работал на первом этаже соседнего дома. Зелёные обложки, двенадцать листов, в стопках за стеклом прилавка. Продавщица в синем халате отсчитала десять штук: пять в клетку, пять в линейку. На двадцать, как в списке, Света не потянула, но для начала десяти хватит. Ручки, два простых карандаша, линейку и ластик взяла там же. Пенал нашёлся дома: голубой, пластмассовый, Света давно держала в нём заколки. Вытряхнула заколки в шкатулку, протёрла пенал и сложила в него всё купленное. Скромно, но аккуратно.
С обувью на сменку вышло трудно. Нужны были лёгкие закрытые туфли, тёмные. Света обошла три обувных точки на рынке и один магазин возле дома. Детский размер или стоил столько, что она не решилась, или был только на подростка.
Выручила Ирка из соседнего подъезда. С Иркой они сблизились два года назад, стоя рядом в очереди за молоком, и с тех пор менялись по-соседски: Ирка отдавала вещи, из которых вырастал её старший Дениска, а Света взамен подшивала ей шторы и чинила молнии на куртках.
— У меня чешки лежат, чёрные, двадцать девятый размер. Дениска в них на физкультуру ходил полгода, почти новые. Подойдут?
Чешки были мягкие, с тонкой подошвой. Чисто вымытые. Не совсем туфли, конечно, но целые и по размеру.
— Подойдут, Ир. Спасибо тебе.
Банты Света оставила напоследок. Без белых бантов ни одна девочка не шла первого сентября.
На рынке готовые банты из органзы стоили так, что Света прошла мимо, не замедлив шага. Но в галантерейном ряду, между катушками ниток и пуговицами на картонках, она увидела бобину белой капроновой ленты. Широкой, чуть жестковатой, с лёгким матовым блеском. Продавщица, пожилая женщина в вязаной кофте, отмотала два метра и обрезала ножницами.
— На два банта хватит. Накрахмаль как следует, будут стоять.
Дома Света развела крахмал в миске с тёплой водой, опустила нарезанную ленту, подержала, вытащила, расправила и повесила на верёвку в ванной. К утру лента высохла и стояла колом. Света сложила каждый отрезок петлями, прошила посередине ниткой, расправила. Получились два пышных банта, белых, тугих, лёгких.
Катюша увидела их на столе и замерла в дверях кухни.
— Мам. Это мне?
— Тебе. На первое сентября.
— Они как облака!
Протянула руку, но дотрагиваться не стала. Постояла, разглядывая. Потом убежала в комнату и через минуту вернулась с рисунком. Девочка с двумя огромными белыми кругами на голове шла к школе. В руках у неё был букет из цветов всех возможных оттенков.
Всё лето Света выходила к подъезду с бутылкой воды и поливала свою полоску земли. Зинаида Фёдоровна с первого этажа ворчала из окна, что Света развела огород под окнами. Катюша помогала: таскала воду в пластмассовом ведёрке из-под майонеза, лила осторожно под каждый стебель, стараясь не забрызгать листья.
В июле из земли поднялись плотные зелёные стрелки. К началу августа они вытянулись выше Катюшиного роста, обросли длинными жёсткими листьями. На верхушках завязались тугие бутоны, обёрнутые в зелёную кожистую плёнку. Света считала стебли каждый вечер: семь. Все семь принялись.
Двадцать пятого августа нижние бутоны раскрылись. Лепестки были тёмно-розовые, с малиновым горлом, бархатные и плотные. Света потрогала один пальцем, осторожно. Живой, упругий, прохладный от вечерней росы.
Из семи стеблей пять были уже в цвету. Двум ещё нужно было два-три дня. Успевали.
Тридцать первого августа Катюша уснула в девять, непривычно рано. Обычно крутилась, просила почитать, просила попить, просила оставить свет. Сегодня легла, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза и через минуту дышала ровно. Волнение забрало все силы.
Света выключила свет в детской, прикрыла дверь. Прошла на кухню.
Маленькая лампа над столом давала мягкий жёлтый круг на клеёнке. За окном стемнело. Было тихо, только где-то внизу проехала машина, и свет фар скользнул по потолку и растаял.
На спинке стула висело коричневое платье. Света сняла его, расправила на столе, провела рукой по ткани. Шерсть чуть кололась под ладонью. Белый воротничок из бязи сидел ровно. Пуговица с золотым ободком на рукаве держалась крепко, и потёртости под ней было не видно.
Фартук белый, парадный. Развернула, подняла за плечики. Кружево от бабушкиной салфетки тонко блеснуло в свете лампы. Складки юбочки лежали одна к одной.
Ранец. Тёмно-синий, с ромашкой вместо нашивки. Внутри: пять тетрадей в клетку, пять в линейку, пенал с ручками, карандашами, ластиком, линейкой. Учебники из маминой посылки.
Чешки, протёртые и сложенные в матерчатый мешок.
Белые колготки. Единственная вещь, которую Света всё-таки купила новую. На рынке, за те деньги, что мама прислала переводом из Саратова. Их хватило ровно на одну пару белых детских колготок и пачку печенья Катюше. Ровно.
Банты лежали на полке в прихожей, белые, накрахмаленные, пышные.
Света села за стол и достала из кармана халата тетрадный листок. Тот самый, июньский. Взяла ручку и начала вычёркивать строчку за строчкой. Платье школьное, фартук белый, фартук чёрный. Банты, воротничок, манжеты, колготки. Туфли на сменку, ранец. Тетради, пусть десять, а не двадцать. Ручки, карандаши, линейка, ластик. Полоска ручки ложилась на каждое слово. Осталась последняя строчка: букет. Рядом Света написала: «утром».
Все строчки перечёркнуты. Каждая.
Она положила ручку. Посидела. За стеной у соседей бормотал телевизор. Через открытую форточку тянуло ночной прохладой, пахло тополиной листвой и чуть-чуть дождём. Света подумала, что гладиолусы выстоят ночь. Не холодно, конец августа, до заморозков далеко.
Встала, подошла к окну, посмотрела вниз. Темно. Полоска земли у подъезда не видна. Но она знала, что они стоят там, семь стеблей, высокие и прямые, и что утром она срежет пять, обернёт влажной газетой и перевяжет ниткой.
У неё защипало глаза. Света стиснула край подоконника. Постояла так, пока не отпустило. Потом выключила лампу и пошла спать.
Будильник зазвонил в шесть. Света открыла глаза сразу, без обычного «ещё минутку». Накинула халат, прошла на кухню, поставила чайник. По привычке повернула ручку радио на подоконнике. Зашипело, потом пробился голос ведущего: первое сентября, День знаний.
Пока закипал чайник, Света вышла из подъезда. Утро было прохладное, серое, с узкой полоской розового над крышей дома напротив. Асфальт блестел от росы. Двор пустой.
Гладиолусы стояли ровно. Тёмно-розовые лепестки раскрыты, нижние цветки полностью, верхние бутоны ещё тугие. Самое время.
Света срезала пять стеблей ножницами, аккуратно, наискосок, как учила мама. Два оставила в земле. Обернула срезанные во влажную газету, перевязала ниткой. Стебли были толстые, твёрдые, листья длинные, как зелёные сабли. Букет получился большой и тяжёлый. От него пахло свежей зеленью и чем-то сладковато-цветочным, едва уловимым.
В квартире уже зашлёпали босые ноги. Катюша вышла из комнаты в ночной рубашке, щурясь от света, и увидела платье на стуле.
— Мам, уже?
— Уже. Давай умываться.
Каша на плите, Катюша за столом с ложкой, серьёзная и сосредоточенная. Молоко в стакане. Ванная, зубная щётка, полотенце. Потом комната.
Белые колготки, новые, из упаковки. Катюша натянула их сама, высунув язык от старания. Платье, застёгнутое на все пуговицы. Фартук белый, завязанный бантом на спине. Света встала перед ней на колени и расправила складки на юбке фартука. Кружево на нагруднике легло точно. Подняла глаза.
Катюша стояла прямо, с мокрыми после умывания прядями, серьёзная, ещё без бантов.
— Теперь банты.
Катюша села на табуретку. Света расчесала ей волосы, разделила на два хвоста, затянула резинками. Взяла первый бант, приложила к основанию хвоста, обвила ленту, затянула, расправила петли. Второй. Два белых облака по обе стороны лица.
Катюша тронула один пальцем.
— Не трогай, помнёшь.
— А они не упадут?
— Крепко завязала. Не упадут.
Света подала ей букет. Гладиолусы были выше Катюши на полголовы. Девочка обхватила стебли двумя руками и посмотрела на себя в зеркало в прихожей.
Из зеркала смотрела первоклассница. Коричневое платье, белый фартук с кружевом, белый воротничок, белые банты, белые колготки, чёрные чешки. Букет розовых гладиолусов выше головы. Как на открытке, как все, как полагается.
Света стояла за спиной дочери и видела в зеркале то, чего не видел больше никто. Перешитые швы и пуговицу поверх заплаты. Кружево от бабушкиной салфетки. Лямку, прошитую на машинке. Ромашку из лоскутков. Колготки за мамин перевод. Чешки от Денискиного физкультурного комплекта. Тетради, которых десять, а не двадцать.
А зеркало показывало просто девочку, которая идёт в первый класс. Нарядную, с цветами и бантами. Обыкновенную.
Они вышли из подъезда. Утро посветлело. Розовая полоска над крышей растеклась, и небо стало высоким и голубым. По двору шли другие семьи: девочки в коричневых платьях и белых фартуках, мальчики в костюмах, ещё не обмявшихся на плечах. Все с букетами. Астры, гвоздики, георгины, розы. И гладиолусы, конечно. Катюшины были самые высокие.
На школьном дворе из большого динамика играла музыка. Линейка по классам. Учительница первого «Б», невысокая полная женщина в сером костюме и с короткой стрижкой, собирала своих у крыльца. Катюша встала в ряд между мальчиком в клетчатом пиджачке и девочкой с косичками. Света отошла к ограде, где толпились родители.
Директор говорил в микрофон о начале учебного года. Потом зазвенел звонок. Длинный нескладный старшеклассник нёс на плече маленькую девочку с колокольчиком в руке, и они прошли вдоль строя, и колокольчик заливался тонко и отчётливо.
Катюша стояла, прижимая гладиолусы к груди. Банты белели. Фартук белел. Она улыбалась.
Первый раз в первый класс.
Света смотрела на неё из-за ограды, из толпы родителей. Рядом стояли другие матери: кто нарядилась, кто забежала в рабочем. У многих были такие же лица. Она это видела. Каждая из них знала, чего стоило собрать ребёнка в этом сентябре.
Марина с пятого этажа тоже оказалась здесь, привела старшую дочь. Увидела Катюшу в строю, узнала платье. Посмотрела на Свету. Ничего не сказала. Просто чуть кивнула.
Потом детей увели в школу. Двор опустел, и на асфальте остались только лепестки и листья, выроненные из букетов. Света постояла ещё немного у ограды, одна. Подобрала с земли розовый лепесток гладиолуса, мягкий и чуть влажный от росы. Положила его в карман халата. Он лёг рядом со сложенным вчетверо тетрадным листком, где все строчки были перечёркнуты.
Пошла домой.
Через тридцать лет, в конце августа, Катюша остановилась у цветочного павильона рядом с метро. Дочка через три дня пойдёт в первый класс. В багажнике машины уже лежал ранец с ортопедической спинкой, пакет с тетрадями и пенал, набитый фломастерами.
— Розы? Хризантемы? — спросила продавщица.
Катюша посмотрела мимо роз, мимо хризантем, в дальний угол павильона, где в пластиковых вёдрах стояли высокие стебли с тугими бутонами.
— Гладиолусы. Вон те, розовые.
Продавщица вытащила пять стеблей, обернула в плёнку. Катюша взяла букет. Тяжёлый, как тогда.
Дома она достала с антресоли обувную коробку. Внутри лежал маленький белый фартук, сложенный вчетверо. Бязь давно пожелтела. Кружево на нагруднике было чуть неровным: не фабричным, ручным. Катюша развернула фартук и подняла за плечики. Он был такой маленький, что поместился бы на кукле.
Дочка заглянула в комнату.
— Мам, а это что?
— Бабушка Света сшила. Когда я пошла в первый класс.
Девочка потрогала кружево, потеряла интерес и убежала. Катюша аккуратно сложила фартук, положила обратно и закрыла коробку. Потом взяла телефон и набрала номер.
— Мам, привет. Я гладиолусы купила.
На том конце Света помолчала секунду.
— Розовые?
— Розовые. Пять штук.
Снова тишина. Потом мамин голос, ровный, спокойный:
— Правильно.