Глава 11
Руслан Аркадьевич стал любезен.
В первый день на новом участке Лена пришла к нему за договором по «Транзиту», готовая к тому, что он снова будет «поднимать» бумагу неделю. Он все сделал за час. Сам принёс папку, положил на стол, придвинул и спросил, не нужно ли чего ещё, кофе, может быть. От кофе Лена отказалась и унесла папку к себе, и весь обратный путь по коридору у неё было такое чувство, будто она забыла попрощаться, хотя попрощалась.
— Что это с ним? — спросила она у Галины Петровны. — Подобрел.
— Хозяин велел, — сказала Галина Петровна, не отрываясь от калькулятора. — Леонид Аркадьевич сказал ему: всё девочке давать, не тянуть. Вот он и даёт. Бойся, когда такие добреют.
Лена не стала бояться. Ей дали договор, путевые, реестр платежей, и за два дня она вытащила по «Транзиту-НН» больше, чем за две недели до того. Перевозчик возил исправно, рейс за рейсом, Казань, Самара, Уфа, и за каждый рейс ему платили вовремя. Только машин у него не было. В путевых стояли номера, но когда Лена пробила их по базе ГИБДД, половина оказалась снята с учёта пять лет назад, а две и вовсе числились за легковушками. Она выписала это в столбик и подчеркнула.
К концу второго дня по «Транзиту» у неё набралась целая страница вопросов. Кто принимал груз на том конце, если машин нет. Почему акты подписаны раньше, чем выставлены счета. Почему директор подрядчика за два года ни разу не приехал в офис, хотя возит на миллионы. Лена не делала выводов. Она складывала вопросы в столбик, как учил её мясокомбинатовский главбух, и столбик рос быстрее, чем хотелось бы.
Кирилл в эти дни к ней не подходил. Он уехал с отцом по складам в область, и без него в отделе стало ровнее и тише. Лена ловила себя на том, что поглядывает на дверь чаще, чем надо, и сердилась на себя за это.
— Ты на «Транзит» этот шибко не налегай, — сказала ей Галина Петровна, проходя мимо с чайником. — Не наше с тобой дело, чей он и почему без машин. Велели свести — своди что дали, а лишнего не копай.
— А если лишнее само лезет?
— Лишнее, девочка, всегда само лезет, — сказала Галина Петровна. — Ты его обратно запихни и не смотри. Целее будешь.
Лена кивнула. И копать продолжила.
В обед она поймала себя на том, что сверяет уже не ради порядка. Ей стало интересно.
Лада знала всё.
Лада сидела в приёмной за своим белым столом, красила ногти прозрачным лаком и ждала шести часов, когда уйдёт последний из бухгалтерии и в кабинете финансового директора погаснет лишний свет. Лак она красила не от скуки. Когда красишь ногти, руки заняты делом, а лицо свободно, и можно спокойно думать о том, о чём думаешь.
Думала она о том, что сегодня всё решится.
Со стороны Ладу держали за хорошенькую дурочку при телефоне. Двадцать лет, дочка Гершей, пришла «для опыта», поработает полгодика и упорхнёт замуж. Лада эту легенду про себя берегла и подкармливала: смеялась невпопад, путала отчества, спрашивала, как переслать файл. Дурочке прощают то, за что умную выгоняют. Дурочка может зайти в любой кабинет с бумажкой и постоять, пока там говорят, и её при этом не считают за человека, который слышит.
Отец, Эдуард Михайлович, выучил её этому сам, того не желая. За его столом, на даче и в ресторанах с белыми скатертями при ней решались дела, потому что при дочери это же не при чужих. И Лада с двенадцати лет сидела, ела десерт и слушала, как взрослые мужчины в дорогих пиджаках торгуются, давят, обещают и врут друг другу в глаза, а на прощание обнимаются. Она рано поняла одну вещь, простую и невесёлую. Деньги в этом мире не самое сильное, деньги есть у всех за таким столом. Сильнее денег только одно: знать про человека то, чего он боится. Кто это знал, тот и выходил из-за стола победителем, даже если садился с пустыми руками. Отец знал про каждого. Отца за глаза боялись и в глаза любили. Лада хотела так же.
Про Руслана Аркадьевича она знала все уже давно.
Тогда ещё не было никакой Самойловой, в приёмной было тихо и скучно, и Лада маялась от безделья, разглядывая мужчин «Меридиана» и прикидывая, кто из них чего стоит. Руслан Аркадьевич ей нравился как задачка. Слишком ровный, слишком вежливый, слишком хорошо одетый для своей зарплаты, которую она, между прочим, видела в ведомости. Часы у него были такие, каких финдиректор средней руки себе не покупает. Лада это отметила, как отмечала всё, и отложила.
Она стала приглядываться. Заметила, что бумаги по одному перевозчику, по «Транзиту», Руслан Аркадьевич никогда не пускает через общий стол, а носит сам, и платёжки по нему визирует в конце дня, когда все разошлись. Заметила, что при этом слове он на секунду напрягается, и тут же гасит это в себе. Мелочь. Но Лада выросла на мелочах за отцовским столом.
Однажды у него заболел курьер, а нужно было срочно отвезти документы на подпись «директору Транзита-НН», подрядчику. Сам Руслан Аркадьевич был на совещании. Он подозвал Ладу, сунул ей конверт, продиктовал адрес и сказал: отдай лично в руки Виктору Палычу, подожди, пока подпишет, привези обратно. И добавил, что это пустяк, формальность, чтоб она не пугалась слова «директор».
Выбрал он её потому, что курьер слёг, везти было больше некому, а главное, потому что Лада в его глазах была пустое место с красивой улыбкой, которое отвезёт и тут же забудет. Так про неё думали все. И все ошибались.
Лада не испугалась. Лада поехала.
Адрес привёл её не к складу и не к офису транспортной компании, а к старой пятиэтажке на Сортировке, в квартиру на первом этаже, где пахло кошками и жареным луком. «Директор Транзита» оказался худым мужичком лет шестидесяти, в растянутой майке, с трясущимися руками. Он впустил её, не спросив, кто она, будто ждал, усадил на табурет, предложил чаю в кружке с отбитой ручкой. На стене висел ковёр с оленями, на столе стояла начатая бутылка. Никаких бумаг, никаких папок, ничего, что бывает у человека, который возит грузы в три города.
Лада чаю не взяла и садиться не стала. Она бывала с отцом в настоящих компаниях и знала, как выглядит место, где крутятся миллионы: стекло, секретарь, кофемашина, на стене грамоты и часы по разным поясам. Здесь часы были одни, кухонные, с отвалившейся кукушкой, и показывали не то время. Если этот человек директор фирмы, которая забирает у «Меридиана» по полтора миллиона в квартал, то она, Лада, балерина Большого театра.
— От Руслана Аркадьевича? — спросил Виктор Палыч и потянулся к конверту жадно, как тянутся не к бумаге, а к тому, что иногда в бумагу заворачивают.
В конверте была только доверенность и ручка. Виктор Палыч расстроился, но подписал, где она показала, не читая, подписал криво, в три приёма. Спросил, не передавали ли ему ещё чего. Лада сказала, что не передавали. Он заметно расстроился и проводил её до двери, шаркая тапками.
Всю обратную дорогу в такси Лада складывала картинку, и она сложилась быстро, сама собой. Выдумывать не пришлось ничего: всё лежало на виду, только до неё это никто не складывал. Фирма, которая возит на сто рейсов в квартал и не имеет ни одной машины. Директор, который живёт в квартире с ковром и не знает слова «накладная». Финдиректор с часами не по зарплате, который такие дела не доверяет курьеру, а раз доверил — значит, припёрло. Она не была экономистом и красного диплома не имела. Ей хватило ресторанных ужинов отца.
Транзит-НН был не перевозчик. Транзит-НН был дырка, в которую Руслан Аркадьевич третий год лил деньги «Меридиана», а на том конце их получал спившийся Виктор Палыч за бутылку и расписывался, где покажут.
Любая другая на её месте пошла бы к Леониду Аркадьевичу. Или к Кириллу. Принесла бы, выложила, и её бы похвалили, и она бы стала молодец, спасшая фирму. На неделю молодец. А потом её отправили бы обратно в приёмную, к телефону, потому что молодец из приёмной это всё равно девочка из приёмной. И Кирилл смотрел бы на неё, как смотрят на хорошую секретаршу, которой к Новому году дарят коробку конфет. С благодарностью и мимо.
Лада не пошла никуда. Лада молчала до поры до времени.
Она и сама себе не до конца признавалась, чего ждёт. Просто чувствовала, что такую карту не разменивают на похвалу. Такую карту берегут до настоящей игры.
Эти полгода она даже стала с Русланом Аркадьевичем приветливее: приносила ему кофе, смеялась его шуткам, спрашивала совета, будто он мудрый старший. Он расцветал и ничего не подозревал. А Лада держала карту в рукаве и время от времени поглядывала, на месте ли. Карта была на месте. Виктор Палыч с Сортировки пил, но не помирал, «Транзит» возил воздух и получал за него деньги, всё стояло, как поставлено. Оставалось дождаться повода. А настоящая игра у Лады была одна, с детства, с тех пор как её, восьмилетнюю, привезли на день рождения в большой дом Стрельцовых и Кирилл показал ей свою комнату с моделями кораблей.
Корабли стояли на полках, склеенные из тысячи деталек, с ниточками вместо снастей, и Кирилл рассказывал про каждый, как он называется и куда ходил, а Лада слушала, ничего не понимая в кораблях, и понимала только одно: вот этот мальчик, эта комната, этот большой тёплый дом должны однажды стать её. Не потому что любовь. Про любовь Лада в восемь лет ещё не думала. Просто ей понравилось, а ей никогда ни в чём не отказывали, и она не видела причины, почему откажут теперь.
Двенадцать лет спустя причин по-прежнему не находилось. Всё шло медленно, но в её сторону.
Помеха появилась позже.
Лада сначала и не заметила её всерьёз. Экономистка из Канавина, тихая, в одном и том же сером жакете, считает свои циферки. Не соперница. У таких ни денег, ни связей, ни выхода в их круг. Лада приносила ей чай, расспрашивала про семью, играла подружку и про себя жалела её немножко, как жалеют тех, кто старается, а толку нет.
А потом она увидела, как Кирилл стоит у её стола.
Не как у стола сотрудника. Он стоял к ней вполоборота, читал её бумажку, и в лице у него было то, чего Лада не видела у него никогда, сколько ни старалась: ему было интересно. Не циферки интересны. Она.
Лада уронила степлер. Нагнулась, подняла, поставила на место ровно, к самому краю стола, как любила. Руки сделали всё сами, лицо осталось спокойным. Этому она тоже выучилась за отцовским столом: что бы ни происходило, лицо держи. Девочку в сером жакете надо было убирать, и убирать быстро. И у Лады, единственной на свете, было чем.
В тот день Лада докрасила ногти, как сегодня, и поехала не домой, а к Маргарите Аркадьевне.
С Маргаритой они поняли друг друга с третьей фразы. Маргарите нужно было убрать неподходящую невестку, Ладе — убрать соперницу, а средство у Лады было одно на двоих, лучше любого средства: человек, который три года ворует у «Меридиана» и которого можно взять за горло. Маргарита взяла Руслана Аркадьевича за горло первой, по-своему, через намёк за чаем. Чтоб он понял, что попался. Чтоб созрел.
Роли они поделили молча, как делят давно сыгравшиеся партнёры. Маргарите достались холод, статус и материнское слово, которое в доме закон. Ладе достались молодость, руки и та самая дружба с жертвой, в которой жертва не заподозрит ножа. Маргарита презирала её немножко, как презирают слишком способных молодых. Лада это видела и не спорила. Презирай на здоровье, думала она, лишь бы в конце Кирилл достался ей, Ладе.
Сегодня Руслан Аркадьевич должен был дозреть до конца.
В шесть из бухгалтерии ушли. В четверть седьмого погас свет у Галины Петровны, и Самойлова, забрав свою папку, тоже пошла к лифту, бросив Ладе обычное «до завтра». Лада улыбнулась ей в спину тепло, как улыбалась всегда.
— До завтра, Леночка. Не засиживайся, глаза посадишь.
Самойлова помахала ей и уехала вниз, к своему трамваю, к своему Канавино, к своей жизни, где всё всегда понятно и подпись честная. Лада посмотрела на сомкнувшиеся двери лифта. Жалко её не было. Лада не умела жалеть тех, кто стоял у неё на дороге, и не считала это в себе недостатком.
Когда лифт ушёл, Лада сняла с себя дурочку, как снимают кофту. Убрала лак в ящик. Поправила волосы перед тёмным окном. И пошла по коридору к угловому кабинету, где под дверью светилась полоса.
Руслан Аркадьевич сидел за столом и ждал её. Маргарита Аркадьевна, видно, предупредила: жди Ладу. Он не удивился, когда она вошла без стука. Только закрыл крышку ноутбука, медленно, и положил поверх руки.
Кабинет был, как Лада его запомнила: новое кожаное кресло, часы на стене, на столе два телефона. Один большой, рабочий. Второй маленький, дешёвый, лежал у самого края экраном вниз. Лада скользнула по нему глазами и не задержалась. Про маленький телефон она тоже всё понимала, но это была не её добыча. Пусть лежит.
— Закройте дверь, — сказал он.
— Уже закрыла. — Лада села напротив, в кресло для посетителей, закинула ногу на ногу. — Вы курите, Руслан Аркадьевич? Курите, я не против. Вам, по-моему, хочется.
Он не закурил. Он смотрел на неё и видел, кажется, впервые за полгода — не девочку при телефоне, а кого-то ещё.
Он думал, что разговор будет с Маргаритой Аркадьевной, что это её игра, а девочка так, на побегушках, передать на словах. Теперь он понял, что ошибся. Маргарита Аркадьевна была сила привычная, из его мира: ей нужны деньги, статус, власть над сыном, и с ней можно было торговаться, потому что её хотелки он понимал. А эта сидела напротив, моложе его дочери, закинув ногу на ногу, и улыбалась, и была страшнее Маргариты именно тем, что он пока не понимал, чего она хочет.
— Что вам нужно? — спросил он.
— Не «вам», — сказала Лада. — Мы теперь надолго вместе, можно на «ты». Меня зовут Лада, вы знаете.
— Что тебе нужно.
— Виктор Палыч жив? — спросила она вместо ответа. — Тот, с Сортировки, с ковром. Я к нему ездила, помните, вы посылали. Хороший дедушка. Сильно пьёт только. Как бы не помер не вовремя, а то на нём ведь у вас весь «Транзит» держится. Один свидетель, и тот в майке.
В кабинете стало тихо. Где-то в здании гудел лифт, поднимался и опускался.
Руслан Аркадьевич умел держать лицо двенадцать лет. Он и сейчас его держал. Только костяшки на руке, лежавшей поверх ноутбука, побелели.
Он медленно убрал руку со стола и спрятал на колено, чтоб не было видно. Лицо осталось прежним. Руки он научился прятать раньше, чем держать лицо.
— Я могу хоть завтра положить это Леониду Аркадьевичу на стол, — сказала Лада спокойно. — Адрес, фамилию, рейсы без машин, всё. Папа поможет оформить красиво, у папы это быстро. Вам — статья, опись имущества, и Карловых Вар вашей жене не видать уже никогда. Это если я пойду к Леониду.
— А ты не боишься, — медленно проговорил Руслан Аркадьевич, — что я первый пойду? Прямо сейчас. Расскажу Леониду Аркадьевичу, что дочь его друга Герша заперлась с финдиректором в пустом офисе и шантажирует. Он тебя знает с пелёнок. Кому он поверит, тебе или мне?
— Идите. — Лада не пошевелилась. — Только вы не пойдёте. Чтоб рассказать ему про меня, вам придётся объяснить, чем я вас держу и с чего вообще секретарше вас шантажировать. А держу я вас «Транзитом». Получится, что вы пришли к хозяину сами на себя и донести. Идите, Руслан Аркадьевич, я тут посижу, подожду.
Он не встал.
Она наклонилась чуть вперёд.
— Но я не пойду, — сказала она. — Мне это неинтересно. Мне неинтересно вас топить, Руслан Аркадьевич. Мне нужно совсем другое. И вы тот единственный человек, кто может мне это дать. А я взамен сделаю так, что про Виктора Палыча не узнает никто и никогда, и вы доживёте до своих Карловых Вар. Вы ведь умный. Вы уже поняли, что я не топить пришла.
— Понял, — сказал Руслан Аркадьевич. — Чего ты хочешь.
Спросил он это уже без сопротивления. Сопротивляться было нечем. За один разговор девочка, которую он полгода держал за пустое место, разложила всю его жизнь на столе и показала, где у него рыльце в пушку.
Лада улыбнулась ему через стол, молодо и ясно, как улыбаются в двадцать лет, когда уверены, что мир устроен под них.
— Самойлову, — сказала она. — Когда ваша дырка вскроется, а она вскроется, я об этом позабочусь, виноватой должна оказаться она. Не вы. Она. Со всеми её честными циферками и красным дипломом. Пусть Кирилл увидит, кого он чуть не подпустил к себе. Пусть весь «Меридиан» посмотрит, что бывает с девочками из Канавино, которые лезут не в своё. И вы мне в этом поможете, тихонько, вы это умеете. Вот об этом мы с вами сейчас и поговорим. Подробно.
Следующая глава: