***
***
Учреждение, куда Арина договорилась их пустить, находилось в сорока километрах от Заозёрска, за старым сосновым бором, который местные называли «мёртвой зоной». Не потому, что там кто-то уми_рал, просто мобильная связь там не работала, птицы не пели, а деревья росли криво, как будто их кто-то постоянно дёргал за корни. Это было место, наполненное страданием и безысходностью, и природа это чувствовала
Прошу прощения за задержку, не было никакого интернета
Вера и Данила ехали на автомобиле с незнакомым мужчиной, который представился знакомым Василины, та не могла поехать сама, потому что у неё и Арины случилось что-то необычное, они задержались, попросив Данилу и Веру съездить, поговорить посмотреть, записать.
Василина сказала:
- В принципе, Олег уже все рассказал. Это больше для подтверждения его слов. Коржик будет в машине, в виде браслета, в кармане заднего сиденья. Вера, возьми его.
Коржик добавил в телефон:
— Я буду вашим связным. Если что пойдёт не так, я укушу.
— Ты не ядовитый.
— Это ты зря, я могу быть и ядовитым, и разных размеров.
Вера улыбнулась, но улыбка вышла напряжённой. Она всю дорогу сжимала в кармане колокольчик, тот самый, что пищал на ложь Олега. Арина сказала взять его с собой:
- Михаил не говорит, но колокольчик может почувствовать что-то. Если там есть пустота, ее движение, он зазвенит.
Дорога петляла между соснами, становилась уже, потом превратилась в грунтовку. По бокам тянулись серые заборы из колючей проволоки, таблички «Посторонним вход воспрещён», и вдруг показались кованые ворота: высокие, чёрные, с камерой и кодовым замком.
— Приехали, — сказал мужчина, заглушив двигатель. – Я вас буду ждать, идите.
Вера посмотрела на здание за воротами. Оно было старым, давней постройки, с облупившейся штукатуркой и узкими окнами, забранными решётками. Три этажа, серая краска, никаких вывесок, только номер на воротах: «17».
— Уютненько, — прозвучал в голове у Веры голос Коржика. — Прямо курорт.
— Молчи, — попросила Вера.
Она вышла из машины, подошла к домофону, нажала кнопку. Долго никто не отвечал, потом голос, равнодушный и усталый, спросил:
— Кто?
— По записи, — сказала Вера. — К главному врачу, от Арины.
В ответ - долгая тишина, потом что-то щёлкнуло, и ворота медленно, со скрипом, открылись.
Машину они оставили на парковке, обнесённой сеткой-рабицей. Внутрь повёл санитар, высокий, худой, с лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Он не представился, не спросил, кто они, просто кивнул в сторону здания и пошёл вперёд быстрым шагом.
В коридорах пахло лекарствами, хлоркой и чем-то ещё - сладковатым, приторным, как старые цветы, которые помнят чью-то смерть. Вера шла за санитаром, стараясь не смотреть по сторонам, но краем глаза всё равно замечала двери с номерками, зарешеченные окна, идущих навстречу пациентов, с пустыми глазами, с застывшими лицами.
Данила шёл сзади, положив руку ей на плечо, то ли поддерживал, то ли сам искал опору.
— Нам к главному, — сказал санитар, останавливаясь у массивной дубовой двери с табличкой «Заведующий отделением. Поляков А.В.»
Он постучал, зашёл, через минуту вышел и кивнул:
— Заходите, пять минут, не больше.
Кабинет главного врача выглядел как музей советской психиатрии: массивный письменный стол, кожаное кресло, портрет Ленина на стене, стопка медицинских карт и маленький чайник с заваркой. Сам Поляков сидел за столом: мужчина лет пятидесяти, лысый, в очках с толстыми линзами, с лицом человека, который видел столько, что его уже ничем не удивить.
— Садитесь, — сказал он, не поднимая головы. — Я дал вам пять минут. Что вы хотели?
— Мы к Михаилу, — сказала Вера. — Тот пациент, который поступил полгода назад, из армии. Кататония.
Поляков поднял голову, посмотрел на Веру поверх очков. Взгляд был тяжёлым, изучающим, как у рентгена.
— Вы родственники?
— Знакомые, — быстро сказал Данила. — Наш родственник служил с ним в одной части.
— Сейчас он в армии? — уточнил Поляков, взглянув на Данилу.
— Только вернулся, но там происходит с ним что-то неладное.
Тут в кармане у Веры зашевелился Коржик, она сунула его туда перед входом, чтобы не светиться. Уж повернулся, устраиваясь поудобнее, и Вера почувствовала, как его хвост щекочет ей рёбра.
— Недолго, несколько минут, — повторил Поляков. — Санитар вас проводит.
Он нажал кнопку на столе, что-то сказал в селектор, и через минуту в дверях появился тот же молчаливый санитар.
— Проводи их в 23 палату, — сказал Поляков. — И сиди рядом, мало ли что.
Они пошли за санитаром по длинному коридору, мимо палат, из которых доносились звуки — кто-то плакал, кто-то пел, кто-то стучал ложкой по батарее. Обычный день в пси_хиатри_ческой больнице.
— Жутковато, — шепнул Данила.
— Тихо, — ответила Вера.
Коржик в кармане замер, даже он не рисковал шутить.
Палата номер 23 находилась в конце коридора, у окна с решёткой. Дверь была железной, с маленьким глазком, зарешёченным стеклом. Санитар достал ключи, повозился с замком, открыл.
Комната была маленькой, три метра на три метра. Белые стены, кровать без острых углов, стол, привинченный к полу, и человек, сидящий на кровати, поджав ноги, лицом к стене.
Михаил.
Вера смотрела на него и не могла поверить, что этот живой труп был когда-то солдатом: сильным, весёлым, с веснушками и носом картошкой. Теперь это была тень, Кожа серая, глаза открытые, но пустые, волосы свалялись, пальцы скрючены, на ногтях засохшая кровь.
— Михаил, — позвала Вера тихо.
Никакой реакции.
— Михаил, к тебе пришли, — сказал санитар громче, но без надежды. — Знакомые твоего сослуживца.
Пациент не шелохнулся. Он смотрел в стену, на которой кто-то до него нацарапал гвоздём какое-то слово, уже нечитаемое.
— Он так всегда? — спросил Данила.
— Восемь месяцев, — ответил санитар. — Сидит, не ест. Кормим через трубочку. Он не говорит. Психиатр сказал — кататония, шансов мало.
Вера подошла ближе, села на корточки перед Михаилом, заглянула в его глаза. В них ничего не было: ни боли, ни страха, ни надежды, абсолютная пустота, но не та, что в бункере, а та, которая остаётся после того, как человек встречается с пустотой и проигрывает.
— Михаил, — сказала она, стараясь говорить твёрдо. — Нам нужно знать, что там было, в бункере? Что сделал Алексей?
Ничего. Тишина. Только дыхание редкое, поверхностное.