Нина складывала с сушилки кухонные полотенца, когда Алексей сказал это так буднично, будто предупреждал, что купит утром хлеб.
– Я сегодня у матери переночую. С ее района мне на объект ехать удобно, чтобы не в 4 утра вставать.
Он стоял у стола, листал что-то в телефоне и доедал холодную котлету прямо из сковородки. В кухне пахло жареным луком и средством для мытья посуды. За окном уже стемнело, в соседнем доме по очереди зажигались окна. Обычный вечер, ничем не плохой и ничем не особенный.
Нина даже не сразу повернулась.
– А что у нее случилось?
– Ничего не случилось. Просто пока от нас доедешь, уже злой будешь.
Сказал ровно, без суеты. Взял со спинки стула чистую футболку, которую еще утром туда бросил и сунул в небольшую спортивную сумку. Нина машинально отметила, что сумка та самая, с которой он обычно ездил на два дня на рыбалку. И тут же сама себя одернула. Какая разница, какая сумка.
– Позвонить ей хоть? - спросила она.
– Да я уже сказал.
Он подошел, ткнулся губами ей в щеку. На автомате. Не нежно и не холодно. Как всегда, когда уходил по делам и не хотел долгих разговоров.
– Не сиди долго.
– Угу.
– И дверь на верхний замок закрой.
– Закрою.
Он обулся, постоял в прихожей, будто что-то вспоминал, вернулся на кухню за зарядкой. Опять вышел. Нина зачем-то спросила:
– А зубную щетку взял?
Алексей усмехнулся.
– У матери моя есть.
Дверь закрылась. В прихожей осталось пахнуть его одеколоном и холодным воздухом с лестницы. Нина постояла секунду с полотенцами в руках, потом пошла дальше. Поставила чайник. Закинула стирку. Вытерла крошки со стола. Все как всегда, только квартира стала пустее на одного человека, и эта пустота чуть царапнула. Она сама себя тут же оборвала. Взрослый мужик. Работа. Объекты по всему городу. Не мальчик, чтобы из-за одной ночи дергаться.
Она даже поймала себя на том, что испытала почти облегчение. Не надо ждать, пока он зайдет в спальню, будет ворочаться, ставить будильник на четыре двадцать, вставать в темноте и греметь кружкой на кухне. Можно спокойно лечь поперек кровати, почитать и не разговаривать.
Но читать не получилось.
В спальне было тихо, только за окном кто-то внизу два раза хлопнул дверью машины. Нина пролистала новости, посмотрела несколько чужих фотографий с моря, ответила дочери в чат про зимние сапоги для внука. На тумбочке светились цифры 22:47. Она уже почти задремала, когда телефон завибрировал.
Галина Петровна.
Нина села на кровати.
– Да, Галина Петровна?
Голос у свекрови был недовольный, но не тревожный. Самый бытовой голос. Как будто речь шла не о сыне, а о молоке, которое обещали принести и не принесли.
– Нин, а Леша где? Я ему звоню, звоню, а он трубку не берет. Я картошку отварила, селедку достала. Думаю, хоть поест нормально. Он что, передумал?
Нина не сразу ответила. В животе как будто ледяную ложку повернули.
– В смысле передумал?
– Ну он же ко мне должен был заехать ночевать. Ты разве не знаешь?
Нина встала с кровати и почему-то подошла к окну, хотя там была только темная улица и собственное отражение.
– Может, задержался.
– Так сказал бы. Я уже полчаса звоню. И не берет, и не перезванивает. Что за манера. Я бы, может, и не варила тогда.
Галина Петровна говорила про картошку и селедку, и от этого стало хуже, чем если бы она плакала или ахала. Самая обычная, дешевая, теплая домашняя еда. Он взял это как прикрытие так же спокойно, как берет ключи с полки.
– Я ему напишу, – сказала Нина.
– Напиши. А то я тут сижу, как дурочка и не сплю из-за него.
– Да, конечно.
Она положила трубку и несколько секунд стояла, не двигаясь. Потом открыла чат с Алексеем.
«Ты где?»
Отправила.
Ответа не было. Она успела дойти до кухни, выпить воды прямо из стакана у раковины, вытереть стол, где и так уже было чисто, и снова взять телефон.
Ответ пришел через сорок минут.
«Все в порядке, поздно уже. Завтра поговорим.»
Ни извини. Ни мать звонила. Ни что-то случилось. Ни даже короткого вру про то, что связь пропала. Просто завтра поговорим.
Нина перечитала сообщение несколько раз. Потом набрала:
«Твоя мать ждет тебя с картошкой.»
Стерла.
Набрала:
«Ты вообще где?»
Тоже стерла.
Она вернулась в комнату, села на край кровати, потом опять встала. Пошла на кухню. На столе стояла кружка, из которой Алексей пил чай перед уходом. На дне прилип коричневый кружок заварки. Нина зачем-то вымыла ее и поставила сушиться.
В половине первого она позвонила Сашке, его другу детства.
– Извини, не разбудила?
– Нин? Нет. Что случилось?
– Леша не у тебя?
– У меня? Нет. А должен?
– Да нет. Просто спрашиваю.
– Что-то случилось?
– Не знаю пока.
Потом был Денис. Тот тоже не видел, не слышал, не звал. Голос у него сразу стал осторожный.
– Если что, звони.
– Угу.
В два ночи Нина сидела в темной кухне в халате и смотрела на отражение окна. В стекле видно было только ее силуэт, чайник и белую полоску холодильника. Несколько раз она брала телефон, чтобы позвонить Алексею, и каждый раз откладывала. Просто не знала, что скажет, если он вдруг поднимет трубку чужим, раздраженным голосом. Или, наоборот, слишком спокойным.
Под утро она задремала на диване в гостиной. Проснулась от звука сообщения, когда за окном уже начинало сереть.
«Нин, не начинай с утра. Вечером буду.»
Вот это и добило сильнее ночного звонка. Будто вся ночь, ложь про мать, ее хождение по кухне, звонки друзьям, пустая кровать, бессонница - это просто ее лишнее. Просто не начинай.
Она долго смотрела на экран. Потом встала, пошла в ванную и уставилась на себя в зеркало. Лицо было серое, под глазами тени. Она открыла кран, но вода была слишком холодная, и ладони тут же заломило.
На работу Нина не поехала. Написала, что возьмет день удаленно, хотя никакой работы в голове уже не было. Сварила себе кофе и не выпила. В девять утра позвонила своей подругеЛюбе.
– Ты где?
– Дома. Что случилось?
– Можешь выйти на полчаса?
– Могу. Где?
Они встретились в маленькой кофейне у рынка, где всегда пахло булками и мокрой одеждой, потому что люди заходили туда с пакетами и не задерживались надолго. Люба пришла в темной куртке, даже не снимая шарф, как будто тоже собиралась только на полчаса.
Нина сначала говорила ровно. Про то, что Алексей сказал про мать. Про звонок Галины Петровны. Про сообщение ночью. Но на фразе про картошку и селедку ее все-таки сорвало, и голос дрогнул.
– Понимаешь, дело даже не в том, что он где-то шлялся, а то что он так врет. Свекровь сидит, варит ему, ждет. А он даже не собирался туда ехать, получается так?
Люба слушала молча, не перебивала. Только размешивала сахар так долго, что ложка звякала о стакан.
– И что самое мерзкое, - сказала Нина, глядя в бумажную салфетку. - Я же всю ночь сама его оправдывала. Может, телефон сел. Может, друг. Может, не успел. Я уже сама себе надоела.
– Потому что ты всегда сначала оправдываешь всех, –сказала Люба.
– Очень приятно это слышать с утра.
– А что, мне врать? Ты сначала всем ищешь человеческое объяснение, а потом уже видишь, что тебя просто держали за дуру.
Нина поморщилась. Это было грубо, но ровно в точку.
– И что мне делать?
– Не лезь пока с пустыми руками.
– В каком смысле?
– В прямом. Если сегодня начнешь с порога: где был, почему соврал, он тебе выдаст три версии. Друг, объект, телефон, сел аккумулятор, не хотел будить мать. Потом скажет, что ты раздула, и к вечеру ты сама будешь думать, не перегнула ли.
– А что, сидеть и ждать?
– Нет. Узнать, есть ли кто-то.
Нина сразу отвернулась к окну.
– Мне даже думать об этом стыдно.
– Стыдно должно быть не тебе. Но от этого он верным не станет.
Они помолчали. За стеклом женщина в яркой шапке ругалась с продавцом цветов из-за мелочи. Люба отпила кофе и добавила уже мягче:
– И если есть, лучше узнать до разговора. Иначе опять все уйдет в твою мнительность и его усталость.
***
Домой Нина вернулась раньше обычного. Навела порядок в кухне, хотя и так было чисто. Переложила яблоки из пакета в вазу. Поставила вариться суп. Разобрала два пакета с продуктами, которые вчера собиралась убрать позже. Все это время внутри ходила одна и та же тупая мысль: может, и правда накрутила. Сейчас он придет и скажет что-то простое, и ей станет стыдно за эту ночь, за звонки, за Любу, за собственную голову.
Алексей пришел в половине восьмого. С тем лицом, с каким возвращаются после плохого дня: усталый, раздраженный, не готовый никому ничего объяснять.
– Есть что поесть? - спросил он с порога, снимая ботинки.
Нина стояла у мойки и вытирала тарелку, которую уже вытерла.
– Суп.
– Налей.
Он ел быстро, не глядя на нее. Потом сам начал, не дожидаясь вопроса:
– Вчера у коллеги завис. По работе завал. Телефон сел. Потом поздно было, к матери уже смысла не было ехать. Тебе писать ночью не хотел.
Версия шла кособоко, с паузами. Сначала коллега. Потом работа. Потом телефон. Потом забота, что не хотел писать ночью. Нина слушала и не перебивала. Только однажды спросила:
– У какого коллеги?
– Ты его не знаешь.
– Понятно.
Он поднял голову.
– Что тебе понятно?
– Ничего.
Его раздражение от ее спокойствия стало даже заметнее. Но ненадолго.
– Давай без сцены, ладно? Я и так не спал полночи.
– Конечно.
– Что конечно?
– Конечно, без сцен.
Он фыркнул, отодвинул тарелку и пошел в ванную. Через минуту зашумела вода.
Телефон лежал на тумбочке в прихожей. Экран вспыхивал от уведомлений и гас. Нина стояла на кухне, слышала шум воды и понимала, что назад уже не выйдет. До этого места еще можно было отступить. Сейчас уже нет.
Она подошла, взяла телефон. Пальцы были холодные, почти деревянные. Код она знала. Он никогда его не прятал, и до сегодняшнего дня это даже казалось каким-то доказательством. Ну да, человек ничего не скрывает, телефон валяется где попало. Господи, какая же удобная была мысль.
Недавние чаты. Рабочий по объекту. Мать. Брат. И ниже - Сантехник.
Нина уставилась на это слово. У них дома ничего не текло, никого не ждали, кран в ванной Алексей сам менял еще зимой.
Она открыла.
Сначала переписка выглядела почти обычной. Доехал? Да. Не пиши пока. Почему? Он дома. Потом фото кофейного стакана на панели машины. Потом: вчера было хорошо. Потом: ты точно завтра сможешь? Потом сердечко не красное, а белое. Какая разница, какого цвета. Все равно ударило.
Она листала выше, все быстрее. Даты, утро, вечер, короткие договоренности, чужая интонация. Это не одна ночь. Не случайность. Не пьяный срыв. Целый месяц, а может, и дольше, если выше еще что-то стерто.
И вдруг по одному обрезанному селфи, по ногтям, по кольцу на указательном пальце, по аватарке у голосового Нина поняла, кто это. Юля. Та самая Юля из бухгалтерии на общем фото. Светлые волосы, тяжелые серьги, слишком громкий смех. Она была у них однажды на дне строителя в ресторане, когда можно было приходить с семьями. Нина тогда еще подумала, что Юля слишком свободно хлопает Алексея по плечу. И тут же решила, что придумывает лишнее. Молодая, общительная, на работе все проще.
Вода в ванной перестала шуметь.
Нина не вернула телефон на место. Пошла на кухню и встала посреди нее, держа его двумя руками, как грязную вещь.
Алексей вышел из душа в шортах и с полотенцем на шее.
– Ты чего...
Он увидел телефон и замолчал.
– Ты к матери ночевать ездил, или к своему сантехнику? - спросила Нина.
Голос у нее был не громкий. От этого прозвучало хуже, чем если бы она заорала с порога.
Алексей дернулся.
– Ты лазила в моем телефоне?
– Не переводи тему. К матери? Или к сантехнику?
– Нина, ты вообще...
– Я вообще всю ночь думала, не случилось ли с тобой что-то. А ты, оказывается, был занят.
Он шагнул к ней.
– Дай сюда.
– Не трогай меня.
Теперь уже голос сорвался. Все сразу. Злость, стыд, ночь без сна, это слово «не начинай», картошка у свекрови, шум воды за стеной, белое сердечко в чате.
– Не пиши пока. Вчера было хорошо. Ты точно сможешь. Это ты у матери так ночевал?
– Тише.
– Не смей мне говорить тише.
Слова уже вылетали как попало.
– Ты месяц врал мне в лицо? Приходил домой, ел, спал, рассказывал про объекты, а сам вот это? Я тебе рубашки гладила, а ты ей писал «не пиши пока»?
Он попытался поймать ее взгляд, не получилось.
– Это не то, что ты...
– Не говори мне эту чушь!!!
Он выдохнул, опустил голову, будто только сейчас окончательно понял, что поздно.
– Да, есть.
– Есть что? Говори нормально.
– Мы переписывались.
– Месяц? Переписывались?
– Потом встретились.
– Потом? Когда потом? Пока я твоей матери звонила?
– Нин...
– Не Нин. Ты мать свою в эту ложь втянул. Она сидит, картошку варит, думает, сын едет. Ты вообще слышишь, что я говорю?
Он потер лицо ладонью.
– Я не хотел, чтобы так вышло.
– Как? Чтобы я узнала?
Он молчал.
Нина швырнула телефон на стол. Тот проехал по клеенке и стукнулся о сахарницу.
– Кто она, я и так вижу. Юля с работы. Ты совсем уже, да? Она у нас на празднике общем сидела, я ей салат накладывала.
Алексей поднял голову.
– Не надо сейчас...
– Что не надо? Мне не надо? Тебе, значит, можно месяц устраивать себе вторую жизнь, а мне не надо говорить это вслух?
Он сел на табурет резко, будто ноги подкосились.
– Я не собирался рушить нашу семью, Нин.
Вот эта фраза оказалась одной из самых мерзких. Удобная, мягкая, почти благородная с виду.
– Конечно, не собирался, - сказала Нина уже сквозь слезы. - Очень удобно. Тут семья, квартира, суп, чистые полотенца. Там Юля, белые сердечки и «не пиши пока». Что ж уходить. Удобно ты устроился.
Он поднял на нее глаза. В них было и раздражение, и усталость, и какая-то жалкая надежда, что сейчас еще можно заговорить, переждать, отсидеться.
– Это месяц, Нин. Не десять лет.
– Спасибо большое. Полегчало.
– Я сам не понял, как...
– Не начинай. Только не это. Ты все понял. Ты даже «Сантехник» придумал.
Она уже плакала, но злость не уходила, а только мешала дышать.
– У нас дома ничего не течет. Кроме тебя!
Он криво усмехнулся от нервов и тут же спохватился.
– Прости.
– Поздно, Леша..
– Я не хотел разрушать семью.
– Ты ее уже разрушил. Просто тихо.
Дальше он говорил кусками, как человек, который вытаскивает из кармана смятые бумажки. Сначала переписывались на работе. Потом вышли вместе после отчета. Потом он подвез. Потом кофе. Потом еще раз. Потом сам не заметил. Нина слушала и с каждой его фразой чувствовала не облегчение, а только большую грязь. Потому что все звучало так буднично, будто речь шла не об измене, а о том, как постепенно привыкли заезжать в один и тот же магазин по дороге домой.
– Она тебе что, говорила, что ты особенный? - спросила Нина. - Или просто смотрела внимательно, как я уже не смотрю?
– Не надо про нее.
– А про кого надо? Про мать с картошкой?
– Я виноват. Что ты хочешь еще услышать?
– Ничего. Уже ничего.
Он встал, подошел к окну, постоял спиной. На стекле отражались они оба: она у стола, он у окна, между ними чайник и недоеденный суп.
– Я бы сам это прекратил, – сказал он.
Нина даже засмеялась, зло и коротко.
– Когда? После второго месяца? Или когда она начнет звонить на мой номер?
Он не ответил.
И вот тут ее вдруг отпустило. Не в хорошем смысле. Просто крик закончился раньше боли. В горле стало пусто и сухо. Она вытерла лицо ладонью, выпрямилась и заговорила уже совсем другим голосом.
– Все. Хватит.
Алексей повернулся.
– Что хватит?
– Хватит сидеть и рассказывать мне, как ты запутался. Это уже не поможет.
– И что ты хочешь?
Она посмотрела на него долго. Мокрые волосы, полотенце на шее, домашние шорты. Такой привычный человек, что от этого только хуже.
– Я хочу, чтобы ты услышал одну вещь. Вместе жить как раньше мы больше не будем.
– Не горячись.
– Я не горячась тебе это говорю.
– Давай завтра спокойно все решим...
– Завтра будем думать про квартиру, ипотеку и все остальное. Спокойно. А сегодня ты рядом со мной не спишь.
Он будто не сразу понял.
– Нин, ну куда я сейчас.
– На диван. На кухню. К брату. Или опять к своему сантехнику. Мне все равно.
– Не надо так.
– А как надо?
В этот момент зазвонил городской телефон в прихожей. Старый аппарат, который они давно собирались отключить, да все руки не доходили. Оба вздрогнули. Алексей дернулся было, но Нина оказалась быстрее.
– Да?
Галина Петровна.
– Нин, ты Лешу нашла? Он мне так и не перезвонил. Я уж ночью не стала больше, думаю, мало ли.
Нина закрыла глаза.
– Нашла, Галина Петровна.
– Ну и слава Богу. Ты скажи ему, чтоб не делал из меня дурочку. Я, может, тоже не железная. Но позвонить или написать-то можно все равно, я же переживаю.
– Скажу.
Она положила трубку. Алексей стоял в коридоре и смотрел в пол.
– Слышал? - спросила Нина.
Он не ответил.
– Вот завтра и начнешь. С матери. Потом со мной.
Она прошла в спальню, взяла его подушку и молча вынесла в гостиную. Не швырнула. Просто положила на диван. Потом вернулась, закрыла дверь в спальню и впервые за много лет повернула защелку изнутри.
***
Утром Нина проснулась рано, хотя спала урывками. За дверью было тихо. Не работал телевизор, не бренчала кружка, не шуршал пакет с хлебом. Она открыла дверь из спальни. Алексей спал на диване в гостиной, лицом к спинке, как чужой человек. На полу у дивана валялся его носок. На столе в кухне стояла кружка с недопитой водой.
Нина сварила себе кофе. Пила стоя, глядя в окно. Во дворе дворник сгребал мокрые листья в одну кучу. Обычное утро, от которого хотелось заорать именно потому, что оно было обычным.
Алексей встал позже, тихо прошел в ванную, потом вышел одетый, без привычного утреннего ворчания. Они стояли на кухне как люди, которые случайно оказались в одной очереди.
– Я сегодня позже буду, – сказал он.
– Меня это сейчас не интересует.
– Нам надо поговорить спокойно.
– Мы поговорим вечером. Не сейчас.
Он кивнул, будто это было разумно. Взял ключи. На пороге задержался.
– Нина.
– Иди.
Он ушел.
Через полчаса позвонила Галина Петровна.
– Нин, Леша на работу поехал?
– Поехал.
– А что у вас случилось?
Конечно, она это спросила. Она никогда не чувствовала, где нужно не лезть.
– Ничего, – сказала Нина слишком быстро.
– Мне не ври. Я по голосу слышу.
Нина села на табурет.
– Галина Петровна, я вам потом скажу.
– Он пил, что ли?
Нина чуть не рассмеялась от неожиданности.
– Нет.
– Тогда что?
Молчать уже было глупо, врать - еще противнее.
– Он не у вас был вчера.
– Это я уже поняла, – сухо сказала свекровь.
– И не у друзей.
На том конце повисла пауза. Потом Галина Петровна тихо сказала:
– Господи.
И вот это ее тихое господи оказалось честнее любых ночных сообщений.
– Я не знаю пока, что с этим делать, – сказала Нина.
– А я что тебе скажу. Ничего я тебе не скажу. Только одно. Если дурак, пусть сам и выкручивается.
Это было неожиданно. Нина почему-то ждала обычного женского: не руби с плеча, мужчины сейчас такие, всякое бывает. Но Галина Петровна только тяжело вздохнула.
– Я вечером заеду, – сказала она. - Если ты не против.
– Не надо, Галина Петровна.
– Почему?
– Потому что мне сейчас не до картошки, не до чая и не до того, чтобы вы между нами стояли.
Свекровь помолчала.
– Ладно. Тогда звони сама.
Весь день Нина ходила по своей квартире, как по чужой. Открывала шкафы, закрывала. Смотрела на их документы в ящике комода. Ипотека. Выписка по счету. Платеж еще двенадцать лет. Вечером это знание уже не было фоном. Оно стояло посреди комнаты, как тяжелый шкаф, который внезапно заметили.
Люба написала ближе к обеду:
«Ну что?»
Нина ответила:
«Есть женщина. Месяц. С работы.»
Люба тут же позвонила.
– Живая?
– Пока да.
– Он признался?
– Кусками.
– Конечно. А целиком такие никогда не признаются.
Нина устало потерла лоб.
– Мне кажется, я сейчас просто лягу на пол и буду лежать.
– Ложись на диван лучше. Пол холодный.
Нина впервые за двое суток усмехнулась.
– Очень поддержала.
– А как еще. Слушай. Вечером не переходи в сопли. Говори про вещи. Где он спит. Что с ипотекой. Будешь сейчас выяснять, любил не любил, почему она, зачем она - утонешь в этом.
– Я уже утонула.
– Нет. Ты пока еще руками машешь.
***
Алексей пришел позже девяти. С пакетом молока и хлебом, будто вчерашнего не было, и будто хлеб может хоть что-то исправить.
– Я взял батон свежий, – сказал он в прихожей.
Нина сидела на кухне с блокнотом и выпиской из банка. Подняла глаза.
– Поставь.
Он поставил пакет на стол и замер, увидев бумаги.
– Ты уже и это достала.
– Да.
– Серьезно?
– Очень.
Он сел. Вид у него был не злой, а вымотанный. Только Нина уже не путала усталость с правдой.
– Давай не сейчас, – сказал он.
– Нет. Сейчас.
– Я после объекта двенадцать часов на ногах...
– А я после месяца лжи и одной бессонной ночи.
Он потер переносицу.
– Что ты хочешь решить за один вечер?
– Для начала понять, где ты будешь жить ближайшие дни.
– Дома.
– Нет.
Он поднял голову.
– Это и моя квартира тоже.
– Поэтому я и не говорю тебе убираться навсегда. Я говорю: как муж ты здесь сейчас не живешь.
– Очень красиво звучит.
– Мне все равно, как звучит. Мне важно, чтобы ты понял.
Он откинулся на спинку стула.
– И куда мне идти?
– К матери, если она тебя пустит. К брату. Снять что-то. Решай сам.
– А если я не хочу никуда уходить?
– Тогда будем жить как соседи по графику, и я очень быстро перестану с тобой разговаривать вообще. Хочешь так?
Он молчал.
– И второе, сказала Нина. - Ипотека.
– При чем тут ипотека сейчас?
– При том, что это и есть сейчас. Ты мне изменил не в кино и не на курорте. Ты изменил в жизни, где у нас квартира, платеж десятого числа и общая кухня.
Он сжал челюсть.
– Я платить не отказываюсь.
– Хорошо. Тогда завтра переводишь свою часть.
– Завтра не смогу, у меня...
– Леша, не надо. Только не начинай мне сейчас рассказывать, что все сложно. У тебя на Юлю время и деньги были.
Имя ударило его сильнее, чем вчера.
– Не надо произносить ее имя.
– Почему? Оно тебе неприятно рядом со мной звучит?
– Потому что это мерзко.
– Мерзко было ее прятать под именем «сантехник.»
Он встал, прошелся по кухне, снова сел.
– Ты хочешь просто добить меня?
– Нет. Я хочу, чтобы хотя бы сейчас не было тумана.
Они еще долго говорили, и разговор то срывался, то опять становился сухим. Алексей пытался вернуться к одному и тому же: он не собирался уходить из семьи, все зашло слишком далеко само, ему тоже плохо. Нина уже не кричала. Кричать оказалось легче вчера, когда все только рухнуло. Сегодня было тяжелее, но уже чище.
– Мне неинтересно, плохо тебе или нет, – сказала она в какой-то момент. - То есть интересно, конечно. Ты мне не чужой пока. Но это ничего не меняет.
– Значит, все?
– Я не сказала все. Я сказала по-старому не будет.
Он уехал к брату на следующий вечер. Собирался молча, нервно. Не чемодан, а дорожную сумку и пакет. Нина стояла в дверях спальни и смотрела, как он берет свои вещи так, будто не уходит, а просто временно переносит часть себя в другое место.
– Ключи я оставляю, – сказал он.
– Оставляй.
– За остальным потом заеду.
– Потом.
Он вышел, и квартира сразу не стала пустой, она стала кривой. Как будто один шкаф сдвинули и теперь вся расстановка пошла не так.
Первые дни были самые дурацкие. Нина ловила себя на том, что ставит на стол две чашки, потом убирает одну. Что ждет его шагов в коридоре, когда в подъезде кто-то поднимается по лестнице. Что все время хочет написать ему что-то по мелочи: купи лампочку, позвони маме, ты забыл документы. И каждый раз останавливалась.
К Гале Петровне она все-таки съездила на третий день. Не из жалости, а потому что свекровь сама позвонила и сказала:
– Заезжай. Я просто хочу с тобой чаю выпить. Без него.
***
У свекрови в квартире пахло супом и стиральным порошком.
– Я перед тобой виновата, – сказала Галина Петровна, наливая чай. - Не потому что знала. Не знала. А потому что сразу тебя не спросила, что у вас там.
– Вы тут ни при чем.
– Не надо. Он мной прикрылся, получается, а я как дура сидела.
Нина смотрела в чашку.
– Вы его пустите к себе?
– Нет, – сказала Галина Петровна неожиданно твердо. - Ему будет полезно побыть в этом самостоятельно.
Нина подняла глаза.
– Он у брата.
– Пусть у брата.
Они сидели молча какое-то время. Потом свекровь сказала:
– Ты только не делай одну ошибку.
– Какую?
– Не жалей его слишком быстро. Он на этой жалости всю жизнь и ездит.
Нина почти усмехнулась. Странно было слышать это от его матери.
***
Через неделю Алексей позвонил и попросил встретиться не дома, а в машине у торгового центра, как будто дома им уже нельзя было говорить без свидетелей.
Он выглядел уставшим, постаревшим за эти дни. Но Нина уже не бросалась внутренне спасать это лицо.
– Я с ней больше не общаюсь, – сказал он.
Нина посмотрела на него.
– И что?
– Ничего. Просто говорю.
– Это должно что-то поменять?
– Я не знаю. Может.
– Во мне нет.
Он молчал.
– Ты думаешь, дело только в Юле? спросила Нина. - Нет. Дело в том, как ты жил тут и там сразу. Как врал про мать. Как пришел утром и написал «не начинай».
– Я тогда сам не знал, что писать.
– Зато как жить так, чтобы я не знала, ты отлично знал, Леш.
Он опустил голову на руль.
– Я все испортил.
– Да.
Она сказала это без нажима, и от этого слово легло тяжелее.
***
Через две недели они встретились у нотариуса по другому поводу, не по разводу еще, а по доверенности на машину. Нина сидела рядом с ним на жестком стуле и думала только о том, как странно быстро человек становится не мужем, а «проблемой с документами.»
Вечером, уже дома, она открыла шкаф в спальне. На верхней полке все еще лежала его старая футболка, которую он не забрал. Серая, растянутая у ворота, домашняя, в которой он любил спать по воскресеньям. Нина взяла ее, прижала на секунду к лицу и тут же разозлилась на себя. Потому что хорошее никуда не делось, и от этого все становилось только тяжелее.
Она не выбросила футболку. Сложила и убрала в дальний ящик.
Ночью ей опять написала Люба:
«Как ты?»
Нина ответила не сразу.
«Сижу, считаю, сколько стоит жизнь после вранья.»
Люба перезвонила.
– И сколько.
– Дорого.
– Ну, хотя бы считаешь уже правильно.
В конце месяца Алексей заехал за остальными вещами. Пришел без сумки, с пустыми руками. Это почему-то насторожило сильнее, чем если бы пришел с коробками.
– Я только заберу, – сказал он.
– Забирай.
Он ходил по квартире тихо, открывал шкафы осторожно, как гость. В спальню зашел, остановился у кровати.
– Ты замок так и закрываешь на ночь? спросил он.
– Да.
– Ясно.
Нина стояла в коридоре и смотрела, как он складывает ремень, футболки, документы. Потом он задержался у комода.
– Это твое, – сказала она и протянула ему зубную щетку, которую он оставил в ванной.
Он взял, посмотрел на нее и вдруг сказал:
– Нин, я бы все отдал, чтобы отмотать тот вечер...
– Нет, не тот вечер. Месяц. И не отмотать, а не делать.
Он кивнул. Опять нечего было возразить.
***
Когда он ушел, Нина прошла в спальню, открыла прикроватную тумбочку с его стороны и увидела, что там осталось только зарядное устройство без провода и старая квитанция из шиномонтажа. Она выбросила квитанцию, зарядку положила в коробку с лишними проводами.
Вечером, перед сном, она прошла по квартире, выключила свет в кухне, закрыла окно в гостиной и вернулась в спальню. На второй половине кровати лежала ровно расправленная подушка, та самая, его, которую она сначала унесла на диван, а потом почему-то вернула обратно в спальню, когда меняла белье.
Нина посмотрела на нее, взяла обеими руками и вынесла из комнаты. Отнесла в кладовку, положила сверху на коробку с новогодними игрушками и закрыла дверь.
Потом вернулась, легла поперек кровати, как в ту первую ночь до звонка свекрови, но теперь уже не ждала, что кто-то вернется и объяснит все простой ошибкой.
За стеной у соседей глухо бубнил телевизор, в ванной капнул кран, и в этой обычной ночной тишине наконец стало видно новое правило: рядом с ней теперь пустое место не временное... И подушка там больше не лежит.