Вера потянулась поставить бутылку воды в подстаканник и наткнулась пальцами на картонный край. Подняла глаза. Между сиденьями торчали два пустых стакана из-под кофе. Один смятый сильнее, на боку коричневый потек засох полосой. На втором, у крышки, виднелся блеклый розовый след.
Сергей уже плюхнулся на пассажирское, откинулся и закрыл глаза, как человек, которого сейчас будут везти, а не который едет с женой к матери на дачу.
Вера подняла стаканчик двумя пальцами.
– Это что?
Он открыл один глаз, посмотрел мельком и ответил сразу, без паузы:
– Да я сам из обоих пил. Устал как собака. Переставлял, путался.
И снова прикрыл глаза.
Вот эта готовность, как будто ответ был приготовлен еще до вопроса, и ударила сильнее всего. Не сам след. Не два кофе. А то, как легко он это сказал.
– Из двух? - спросила она.
– Ну а что такого? Один остыл. Второй взял потом.
Он потянул на себя ремень, защелкнул, зевнул.
– Поехали, а то мать уже названивает.
Вера поставила бутылку в дверцу. Завела машину. Из дефлектора пахнуло теплой пылью, на панели мигнул значок бензина. Со двора выезжали молча. У ворот детского сада две мамы тащили пакеты с соком, рядом на самокате крутился мальчишка в шапке набекрень. Обычное утро. Слишком обычное для того, что лежало сейчас у нее между сиденьями.
Сергей сам начал говорить минут через пять.
– На обратном пути надо будет в строительный заехать. Маме сетку взять. Там на теплице опять угол повело.
Вера смотрела на дорогу.
– Угу.
– И еще масло надо проверить, лампочка вчера моргала. Я вечером хотел, не успел.
– Угу.
Он продолжал. Про пробки на кольце. Про какого-то клиента, который третий раз переносит оплату. Про бензин, который опять вырос. Говорил много и буднично, будто заговаривал ей рот. Только ни разу не спросил, поверила ли она про эти два стакана.
Свекровь встретила их в старом фартуке с яблоками и сразу сунула Вере в руки миску с огурцами.
– Попробуй, какие хрустящие. С утра в банке стояли.
Сергей уже пошел к сараю, на ходу ругая перекошенную калитку. Он был тут весь свой: гвозди, доски, шланг, материна просьба, сосед через забор. Вера поставила миску на стол под навесом, сполоснула руки в умывальнике, вытерла о полотенце с выцветшими васильками и сказала:
– Я в машину схожу, салфетки забыла.
Никто даже не повернул головы.
У машины было тихо. Только жужжала муха о стекло. Вера открыла пассажирскую дверь и села на корточки. Коврик был в песке и сухой траве. Под сиденьем темнела смятая чековая лента, старая зажигалка и что-то продолговатое. Она протянула руку, зацепила пальцами и вытащила.
Помада. Теплый розовый цвет, самый обычный. Не яркий, не вызывающий. Такая, какую покупают в супермаркете у кассы, если старая закончилась. На срезе отпечатался уголок, будто кто-то красил губы торопливо, в машине, глядя в зеркальце.
Вера посидела так еще несколько секунд, с помадой в ладони. Не злость сначала пришла. Холод. Как будто кто-то открыл окно в ноябре. Все стало очень простым и очень грязным.
Она сунула помаду в карман сумки и закрыла дверь. На крыльце свекровь уже нарезала хлеб.
– Нашла?
– Нашла.
– Сережа, тащи банки из подвала, чего копаешься.
Сергей, перепачканный землей, вылез из-за сарая.
– Да иду я.
Он даже не посмотрел на Веру. И от этого тоже было нехорошо. Не потому, что должен был догадаться. А потому, что человек уже так привык держать две жизни, что в одной может таскать доски матери, а в другой у него под сиденьем валяется чужая помада без крышки.
За столом свекровь жаловалась на давление и на соседку Раису, которая опять пустила кур по огороду. Сергей ел огурцы, солил помидор, кивал. Вера жевала хлеб и не чувствовала вкуса.
– Ты чего такая? - спросила свекровь. - Укачало, что ли?
– Голова что-то болит.
– У меня таблетки есть.
– Не надо, пройдет.
Сергей поднял глаза.
– Ты с утра ничего не ела, вот и все.
Сказал спокойно, почти заботливо. Как человек, который знает ее лучше всех. И от этой интонации Вере захотелось встать и уйти пешком.
Обратно он опять говорил. Про мать, про теплицу, про соседа с мотоблоком, который обещал помочь весной и не пришел. Вера держала руль так крепко, что заболели пальцы. На светофоре Сергей потянулся к бардачку, взял жвачку.
– Будешь?
– Нет.
– Что ты дуешься из-за ерунды? - сказал он уже раздраженно. - Ну лежат стаканы. Я ж сказал.
– Я слышала.
– Тогда что?
Она промолчала. В окне проплыл торговый центр, возле которого по выходным всегда некуда было воткнуть машину. Сергей тоже посмотрел туда, потом отвернулся. Вера это заметила и сама не поняла, почему именно этот его быстрый взгляд царапнул.
***
Дома Кира вышла из комнаты с мокрыми волосами и наушником в одном ухе.
– Вы уже дома? А я думала позже приедите.
Сергей снял куртку.
– На даче быстро управились.
– Пап, ты вчера в торговый центр ездил?
Он застыл ровно на секунду. Совсем чуть-чуть. Но Вера увидела.
– Нет. А что?
– Да ничего. Мне вчера пришло уведомление по семейной подписке, там парковка списалась. Ты же просил проверить, почему два раза снимают.
– А. Это не я. Наверное, старое висело.
Кира пожала плечами.
– Может.
И ушла к себе сушить волосы.
Сергей уже шел на кухню, но Вера успела увидеть, как у него дернулась щека. Не сильно. Уставший человек, раздраженный. Можно было бы и не заметить. Но сейчас она замечала все.
***
Вечером он как ни в чем не бывало ел суп, спросил у Киры, когда у нее консультация по математике, включил телевизор, потом полчаса искал в интернете насос для дачи. Вера убирала тарелки, ставила кружки в сушилку и думала только об одном: как чужая помада лежит сейчас у нее в сумке рядом с кошельком и ключами. Может, подвозил коллегу? Но почему тогда скрыл от нее? Эти вопросы бесконечно крутились у Веры в голове.
Ночью, когда все улеглись, она закрылась в ванной. Желтая лампочка над зеркалом делала лицо старше и жестче. Вера вытащила помаду, положила на край раковины. Рядом стояли ее тушь, старый карандаш для глаз, баночка крема с треснувшей крышкой. Чужая вещь легла к ее вещам так спокойно, будто всегда тут и была.
Хотелось выйти сейчас же, швырнуть эту помаду в комнату, включить свет и спросить: ну? Что еще придумаешь? Но от этой картины становилось только скучно. Он начнет злиться. Скажет, что подвозил кого-то. Или что помада старая, сто лет валялась. И опять будет говорить уверенно, как про два стакана.
Вера взяла свою косметичку и сунула помаду внутрь, между тушью и карандашом. Застегнула молнию так резко, что та заела.
***
Утром ее подруга Лариса стояла у пекарни с бумажным стаканом кофе и уже издалека махала ей рукой.
– Ты по голосу вчера была как после пожара. Ну?
Вера не стала заходить внутрь. Осталась у входа, где пахло дрожжами и горячим сыром.
– Нашла в машине два пустых кофе. На одном помада. Спросила, что это. Он мне сразу: я сам из обоих пил.
Лариса фыркнула так, что чуть не облилась.
– Совсем уже.
– А на даче под сиденьем в машине нашла помаду. Без крышки. Валялась у коврика. И еще Кира вчера сказала про парковку у торгового центра. Он туда ездил, врет...
– Помаду показала?
– Нет.
– И правильно.
Вера отпила горький кофе и поморщилась.
– Меня даже не помада расстроила. Меня убило, как быстро он сказал эту чушь. Как будто я ему кто. Ребенок? Что думаешь мне делать? Я уже ничего не понимаю...
Лариса смотрела поверх нее куда-то на остановку.
– Не тыкай ему этой помадой сразу.
– Почему?
– Потому что уйдет в мелкую ложь. Начнет крутить попутчицу, коллегу, чужую сумку, сто лет валялось. А ты ему скажи просто: я знаю, что у тебя есть женщина. Без деталей. Пусть сам полезет выкручиваться. Там и услышишь, насколько все плохо.
– А если скажет, что я сошла с ума?
– Тогда кидай помаду в лоб.
Вера невольно усмехнулась.
– Очень тонко.
– А чего тонко. С такими не надо тонко. Только не устраивай это при Кире. Девчонка и так все слышит по тому, как двери закрываются.
Вера кивнула. Лариса, как всегда, говорила резко, но по делу. Они постояли еще минуту. Из пекарни вышла женщина с пакетом булочек, мимо пронесся курьер на велосипеде.
– И что ты будешь делать, если правда есть женщина? - спросила Лариса уже тише.
Вера сжала стакан так, что крышка хрустнула.
– Не знаю. Но жить рядом и делать вид уже не смогу, Лар. Ты же меня знаешь...
Вечером Кира ушла к подруге с ночевкой. Собиралась быстро, на ходу искала вторую сережку.
– Мам, я, может, до обеда завтра.
– Иди уже. Только напиши, как дойдешь.
Сергей в это время ел у телевизора. Тарелка на коленях, носки на ковре, новости вполголоса. Обычный четверг. Даже хлеб он ломал так же, как всегда, двумя пальцами по краю. От этого спокойствия Веру и довело. Не из-за измены даже в ту секунду. Из-за того, что можно, оказывается, сидеть в этом доме, смотреть новости, макать котлету в кетчуп и считать, что все еще держится.
Она подошла и выключила телевизор.
Сергей поднял голову.
– Ты чего?
– Давай без цирка. Я знаю, что у тебя есть женщина.
Он побледнел так быстро, что это было видно даже в кухонном свете. Потом сразу разозлился.
– Ты вообще о чем?
– Не ври сейчас. Не надо. Я уже сыта.
– Сыта чем? Своими фантазиями?
– Сереж, не надо. Я правда больше не хочу слушать ерунду.
Он поставил тарелку на стол.
– Так. Давай по порядку. Что ты себе придумала на этот раз?
Вера села напротив. Руки положила на стол, чтобы не тряслись.
– На этот раз я ничего не придумывала. Я знаю.
– Что ты знаешь?
– Что у тебя не попутчица, не коллега и не стаканы перепутались. У тебя есть женщина.
Он долго смотрел на нее. Потом отвел глаза к окну, где отражалась их кухня, сушилка с ложками, пакет с картошкой у двери.
– Глупость какая-то, – пробормотал он.
– Не тяни.
– Да с чего ты вообще это взяла?
– Я сказала, не ври мне!
Он шумно выдохнул.
– Было пару раз. Все. И я сам собирался это прекратить.
Вера ждала мелкой лжи. Глупого оправдания. Случайной попутчицы. Даже, может, одного вечера, от которого мерзко, но хоть как-то понятно. А он выдал это так, будто речь шла о недоделанном ремонте.
– Пару раз? - переспросила она.
– Да.
– И ради этих пары раз ты мне сказал, что сам пил из двух стаканов?
– А что я должен был сказать?
– Правду.
– Прямо в машине? По дороге к матери?
Вера сидела молча. Он, видно, решил, что уже все равно, и сам полез дальше.
– Это не случайно, ладно. Да. У меня есть женщина. Уже два месяца.
Вот тут у Веры внутри будто что-то опоздало. Слова уже прозвучали, а тело еще не успело. Она молчала, глядя на его руку на столе. На безымянном пальце вмятина от кольца. Кольцо он снял месяца три назад, когда стали отекать пальцы на жаре, и так и не надел обратно.
– Два месяца...– повторила она. - У тебя, оказывается, уже целая вторая жизнь.
– Не надо сейчас вот так.
– А как? Красиво? Спокойно? С салфеткой на коленях?
Он дернул плечом.
– Я не хотел рушить нашу семью.
Вера встала так резко, что стул скрипнул по плитке. Пошла в комнату, достала из сумки косметичку, вернулась и швырнула на стол помаду. Та выкатилась, стукнулась о сахарницу и замерла у хлебницы.
Сергей посмотрел на нее так, будто помада была живой.
– Ты рылась в машине?
– Рылась? Да. Рылась. Потому что ты мне сказал, что сам пил из двух стаканов.
– Это уже...
– Что уже? Низко? Неприятно? А в нашей машине ее катать приятно было? Я потом Кирку на этой же машине в поликлинику везла.
– Не надо орать.
– Я еще и не начинала.
Он потер лоб ладонью.
– Это не любовь, так. Не делай из этого...
– Ошибку? Глупость? Момент слабости? Ты можешь хоть раз не брать самый ленивый набор слов?
– А ты можешь дать сказать?
– Говори. Только не эту чушь.
Он помолчал.
– Я запутался.
– Конечно.
– Мне с ней легко. Все. Без претензий, без вечных твоих...
– Моих чего?
Он замолчал, понял, что полез не туда.
– Я не это имел в виду.
– Нет, именно это. Договаривай. Без моих вечных счетов, что купить, кого отвезти, где кран течет, когда у дочки консультация. Конечно. С ней легко. Она не живет с тобой. Она не моет за тобой чашки.
Он встал тоже.
– Не надо сейчас все в кучу.
– А у тебя, значит, все аккуратно по папочкам? Тут жена, тут дочь, тут мать на даче, тут любовница в машине?
– Я говорил, что собирался прекратить.
– Когда? После третьего кофе? Или после того, как она крышку от помады найдет?
Он дернулся.
– Ты специально больнее делаешь.
– Нет, Сереж. Больнее сделал ты. А я пока только называю вещи своими именами!
Он взял помаду, покрутил в пальцах и вдруг сказал устало, без злости:
– Оксана ее зовут.
Вера даже не сразу поняла, зачем ей это имя. Но от того, что оно прозвучало, все стало еще грязнее. Не безликая кто-то. Оксана. Человек, который два месяца спокойно садился в их машину и спал с ее мужем.
– Ты к ней ездил в торговый центр? - спросила она.
Он посмотрел исподлобья.
– Иногда встречались там.
– Чтобы я не видела, где машина стоит.
– Хватит.
– Нет, не хватит. В нашей машине ты ее катал? В нашей?
– Было пару раз.
– Пару раз, опять.
Она засмеялась коротко и зло.
– У тебя все удобно. Пару раз. Два месяца. Ничего серьезного. Не хотел рушить.
– А что мне надо сказать?
– Мне не станет легче от твоих слов.
Он отвернулся к раковине. За окном хлопнула подъездная дверь, на лестнице кто-то протащил пакет по ступеням.
– Я правда думал, что сам разберусь.
– Разобрался? Помада под сиденьем. Два кофе в подстаканнике. Отлично разобрался.
– Мы с ней не жили, если тебе это важно.
– Конечно, ты же жил здесь, со мной!
Он вдруг сел обратно и тихо сказал:
– Я уйду к ней, пока на время.
Этого Вера не ожидала. Ей казалось, он будет держаться за дом до последнего, юлить, просить не рубить. А тут такая готовность. И от нее стало почти дурно.
– На время, повторила она. - Конечно. Везде на время. Ты же нигде насовсем не умеешь.
Он поднял глаза.
– Сейчас лучше так. Остынем.
– Не говори «мы». Нас больше нет, Сереж.
Ночью он спал в гостиной. Или делал вид, что спал. Вера лежала в спальне и смотрела на полосу света под дверью. В два часа встал, пошел на кухню, налил воды. В три что-то писал в телефоне. Утром Кира вернулась раньше, чем обещала, и сразу замедлила шаг в коридоре.
– А чего папа на диване?
Никто не ответил сразу. Сергей в это время мыл кружку слишком долго, как будто чашка могла его спасти.
– Поссорились? - спросила Кира уже тише.
– Потом поговорим, - сказала Вера.
Кира кивнула и ушла в комнату, не хлопнув дверью. Она давно уже жила так, будто в доме все время кто-то болеет.
Днем Сергей собрал сумку. Небольшую. Самое нужное. Пара рубашек, зарядка, бритва, спортивные штаны. Вера стояла в дверях спальни и смотрела, как он складывает носки. Не торопясь, аккуратно. Как в командировку.
– Ты к ней?
Он не ответил сразу.
– Пока да.
– Пока.
– Мне надо где-то побыть.
– Конечно.
Он застегнул сумку.
– С Кирой я сам поговорю.
– Попробуй. Только не ври ей так же, как мне про кофе.
Он вздрогнул, но промолчал.
Когда дверь за ним закрылась, Кира вышла из комнаты и села на табурет у кухни.
– Он ушел?
Вера наливала воду в чайник и мимо горлышка пролила на стол.
– Сказал на время.
Кира помолчала.
– К женщине?
Вера поставила чайник.
– Ты давно знала?
– Не знала. Догадывалась, что что-то есть. В машине парфюмом чужим пахло пару раз, таким шлейфовым, тяжелым.
Вот и все. Даже дочь что-то унюхала раньше, чем она разрешила себе увидеть.
***
Через неделю Сергей писал коротко. Как Кира. Заберу документы. Можно зайти за курткой. Поговорим? Потом начал писать длиннее. Не руби с плеча. Я запутался. Мне тоже тяжело. Оксана тут вообще ни при чем, дело во мне. От этого хотелось швырнуть телефон в раковину.
Он приходил за вещами вечером, когда Кира была дома. Стоял в прихожей неловкий, будто гость. Один раз принес торт.
– Зачем? - спросила Вера.
– Просто.
– Не надо просто.
Торт так и остался на обувнице, пока Кира не унесла его на кухню.
Через месяц стало ясно, что никакой новой красивой жизни у него не вышло. Он похудел, осунулся, рубашки стал гладить плохо. Звонил чаще. Один раз подкараулил Веру у подъезда.
– Давай поговорим нормально.
– Мы уже говорили.
– Нет, не так.
– А как тебе надо?
Он переступал с ноги на ногу, глядя мимо нее на детскую площадку.
– Я от нее ушел.
Вера даже не удивилась. Только поправила пакет с молоком в руке.
– И что.
– В смысле что. Я ушел.
– Куда?
– Пока к брату.
– Понятно.
– Я понял, что это не то. Что дома...
Она подняла ладонь.
– Не надо про дом.
– Вер, я серьезно.
– Я тоже.
Он смотрел на нее, будто ждал, что сейчас достаточно сказать правильную фразу, и дверь откроется. Но правильной фразы не было. Был подъезд, облупленная стена у домофона, пакет с картошкой у нее в руке и память о том, как он сказал в машине, что сам пил из двух стаканов.
– Я могу вернуться? - спросил он наконец.
Вера так устала от этой просьбы, что даже злости не осталось.
– Куда вернуться? В квартиру? В машину? В тот момент, где ты думаешь, что я проглочу любую чушь?
– Не надо так.
– А как надо? Сергей, тебе негде сейчас быть, вот и все. Не надо делать из этого прозрение.
Он покраснел.
– Ты жестокая стала.
– Нет. Я просто не хочу обратно.
Он еще постоял, сунув руки в карманы куртки.
– Ладно.
– Ладно.
Поднялся ветер, пакет у нее в руке шуршал о колено. Сергей пошел к калитке медленно, как человек, который все еще надеется, что окликнут. Не окликнули.
Через несколько дней Вера села в машину одна. Кира уже ушла на пары, дождь только что кончился, на лобовом стекле сохли косые капли. В подстаканнике было пусто. Под пассажирским сиденьем тоже. Она сама вчера пропылесосила там, хотя обычно терпеть не могла возиться с этой насадкой.
Вера открыла бардачок, достала свою помаду. Не ту. Свою. Старую, коричневатую, которую давно красила только по праздникам. Откинула зеркальце, провела по губам один раз, второй, промокнула салфеткой. Потом не убрала в сумку. Положила в дверцу машины, рядом с влажными салфетками и чеком с заправки.
Села ровнее, завела мотор и какое-то время просто слушала, как он работает на холостых. Потом включила поворотник и выехала со двора.