Дарья Десса. Авторские рассказы
Урок холеры в клинике Земского
Ординаторская в отделении неотложной помощи клиники имени Земского напоминала в тот час вагон поезда дальнего следования: душно, тесно и пахнет вчерашними пирожками, которые чья-то заботливая бабушка передала одному из студентов-практикантов. Я, Денис Круглов, тогда ещё не полноценный доктор, а всего лишь молодой ординатор с амбициями размером с Исаакиевский собор и опытом размером с табуретку, сидел в углу и старательно делал вид, что меня нет.
Доктор Анна Геннадьевна Прохорова, дама с лицом человека, который пережил уже всё, включая, кажется, последний Ледниковый период, готовилась к обходу. Мы, стайка «личинок врачей», как она нас ласково именовала, должны были доложить ей о новых поступлениях и изменениях в состоянии больных за прошедшие сутки.
Шла обычная рутина. Цикл инфекционных болезней – штука, с одной стороны, захватывающая, с другой – монотонная, как отбивание чечётки в валенках. Лена Севастьянова докладывала о больном с гепатитом из третьей палаты, монотонно перечисляя показатели билирубина. Ольга Ромашина мямлила что-то про динамику температуры у пациента с ротавирусной инфекцией.
Анна Геннадьевна слушала с тем же выражением лица, с каким статуя египетского сфинкса взирает на песчаную бурю: спокойно, флегматично и с лёгким оттенком вечности. Всё шло по накатанной. Обсуждение перетекло в дискуссию о том, стоит ли менять антибиотик больному в седьмой палате и если да, то на какой именно. Мы лениво перебрасывались версиями, как вдруг дверь ординаторской распахнулась с такой силой, что стоявший на подоконнике горшок с многострадальным фикусом подпрыгнул и едва не сиганул вниз, явно предпочтя смерть от падения дальнейшему пребыванию в этом помещении.
В проёме стоял студиозус Гриша Молодцов, круглый отличник и обладатель вечно взволнованного лица, словно он только что увидел призрак Николая Ивановича Пирогова, разгуливающий по коридору с ланцетом наперевес. Глаза у Гриши были размером с хирургические блюдца.
– Доктор! – выдохнул он, забыв, судя по всему, все остальные слова русского языка, включая «здравствуйте». – Там… В отделении… Холера!
Повисла пауза. Именно такая большая и толстая, какая бывает, когда кто-то посреди светского раута громко сообщает, что в его супе плавает почившая утоплением мышь. Все замерли. Даже фикус, кажется, прекратил фотосинтезировать. Севастьянова застыла с открытым ртом, Ромашина прижала ладошку к груди, а я почувствовал, как мой позвоночник превращается в длинную сосульку.
Холера. Слово, от которого пахло девятнадцатым веком, карантинными бараками, известковыми ямами и отчаянным скрипом телег, увозящих горы трупов. Легендарная болезнь, выкосившая в своё время народу больше, чем все наполеоновские войны вместе взятые. Мы знали о ней по учебникам, по пожелтевшим гравюрам, по мрачным рассказам профессора на лекциях. В наше время – единичные случаи где-то на юге, в жарких странах, где вода грязнее политических лозунгов.
В Санкт-Петербурге, городе дождей, гранита и вечной простуды, холеры не видели уже полвека, если не больше. Это была забытая болезнь, архивный монстр, прочно сидящий в легендах истории медицины. И тут – на тебе, прямо у нас, в клинике имени Земского. В самом центре северной столицы. В первой четверти XXI века. Невероятно!
Мозг, та самая «личинка врача», которую я в себе тогда старательно выращивал, судорожно заметался по закоулкам памяти, выуживая всё, что мы знали о холере. Карантин. Жёсткий, беспощадный, средневековый. «Всех впускать, никого не выпускать. Пытающихся выбраться через окна и двери ловить и привязывать к койкам». Обязательное лечение антибиотиками. Внутривенные вливания литрами, чтобы спасти человека от обезвоживания, превращающего его в сморщенный фрукт за считанные часы. В панике я представил, как нас запирают в отделении, как мы ставим капельницы друг другу дрожащими руками, как пишем прощальные записки родным на обрывках историй болезни…
Тут я перевёл взгляд на Анну Геннадьевну. И замер уже по другой причине. Доктор Прохорова стояла, опершись о край стола, и её лицо не выражало ровным счётом ничего. Ни удивления, ни тревоги, ни тени того животного ужаса, который мгновенно охватил всех нас. Она смотрела на Гришу Молодцова так, как смотрят на ребёнка, который прибежал с улицы с криком, что видел дракона, а на деле поймал стрекозу.
Её спокойствие было феноменальным. Даже не ледяным – каменным. «Хладнокровная баба», – подумал я про себя. Молодца. Не паникует. Вот что значит старая школа, закалённая на полях клиники имени Земского. Я мысленно поаплодировал её выдержке, хотя внутри у меня всё ещё играл панический оркестр на расстроенных инструментах.
– Коллега Молодцов, – произнесла Анна Геннадьевна голосом, в котором слышался лёгкий медицинский сарказм и бездна терпения. – Будьте так любезны, прикройте дверь. С той стороны. Потом постучитесь вежливо, войдите и доложите, пожалуйста, по порядку историю болезни пациента. Спокойно и без лишних эмоций. Мы вас внимательно выслушаем.
Гриша, который явно ожидал, что сейчас завоют сирены, примчится бригада в защитных костюмах, а его самого провозгласят героем дня, несколько опешил от такого будничного тона. Но дисциплина взяла верх. Он сделал шаг назад, аккуратно прикрыл дверь, затем постучал, услышав слово «Можно», вошёл, поздоровался, поправил очки на вспотевшем носу и принялся докладывать.
И надо отдать ему должное – отличником он был не зря. История болезни полилась из него, как хорошо отрепетированная симфония. Возраст больного, дата поступления, первоначальный анамнез (в нём какой-то вялотекущий гепатит, ничего особенного), динамика состояния за последние сутки. Мы слушали, постепенно успокаиваясь. Знакомые термины, привычная структура доклада – всё это действовало на расшатанные нервы лучше любой валерьянки. Может, ошибка? Может, Гриша переучился и ему мерещится холера в каждом расстройстве желудка?
Но когда дело дошло до описания симптомов, успокоившиеся было нервы снова натянулись в струну. Гриша описывал картину классическую, хрестоматийную, как будто списанную прямо со страниц учебника инфекционных болезней под редакцией академика Покровского. Рисовый отвар вместо стула. Неукротимая рвота. Обезвоживание, нарастающее с такой скоростью, что пациент на глазах превращался в собственную бледную тень. Запавшие глаза, заострившиеся черты лица, кожа, собранная в складку, которая не расправлялась. Всё это было настолько похоже на правду, на ту самую холеру, фотографии которой мы разглядывали в интернете, содрогаясь от мысли, что когда-то это было повседневностью, что сомнений не оставалось.
«Да это и вправду холера», – подумал я, и холодок пробежал по спине уже не от страха, а от осознания масштаба происходящего. Мы стоим на пороге исторического события. Или исторической катастрофы. Сходство симптомов было абсолютным и классическим. Как по учебнику. «Слишком как по учебнику, так быть не должно», – мелькнула тогда мысль, но я отогнал её как неуместную.
Гриша закончил доклад, выдохнул и посмотрел на Анну Геннадьевну с видом полководца, только что выигравшего генеральное сражение. Он рассказал, казалось, всё. Историю жизни, болезни. Эпидемиологический анамнез. Даже упомянул, что больной не выезжал никуда южнее станции метро «Купчино» последние десять лет, но это, по мнению Гриши, лишь подтверждало загадочность случая.
Мы затаили дыхание в ожидании вердикта доктора Прохоровой.
Анна Геннадьевна поправила очки в тонкой золотой оправе, обвела нас взглядом своих бледно-голубых глаз и спросила:
– Это всё, коллега?
Гриша на секунду задумался, словно перебирал в уме картотеку, и кивнул:
– Да, я изложил всю доступную информацию.
– Хорошо, – произнесла ментор и сделала паузу. Пауза была такая, что в ней можно было уместить небольшую оперу. – Благодарю вас. Доклад очень хороший. Почти отличный. Однако одна деталь упущена. Самая важная.
Гриша взвился, как ужаленный. Его натура отличника, взлелеянная на пятёрках и похвальных грамотах, не могла вынести намёка на неполноценность его труда.
– Как?! Какая деталь?! – воскликнул он, забыв о субординации. – Я проверил всё! Анамнез, симптоматику, лабораторные данные!
– Всё верно, коллега, всё верно, – успокаивающе подняла руку Доктор Прохорова. – В вашем несомненно выдающемся докладе вы забыли упомянуть профессию больного.
Гриша замер. Мы все замерли. Профессия? Какое это отношение имеет к заболеванию? Холера – она и в Африке холера, независимо от того, кем работает пациент: слесарем, бухгалтером или министром здравоохранения. Вибрион холеры не спрашивает диплом о высшем образовании.
– Профессия? – переспросил Гриша с ноткой возмущения в голосе. – А какое это имеет значение для явной, клинически подтверждённой холеры?!
– Обычно, – произнесла Анна Геннадьевна с той самой интонацией, с какой взрослые говорят детям «вырастешь – поймёшь», – обычно, коллега, никакого. Но в данном случае – это важнейший факт. Поверьте мне.
– Но какие у вас доказательства?! – не унимался Гриша, восходящая звезда инфекционных болезней, чьи амбиции сейчас трещали по швам.
Доктор Прохорова вздохнула. В этом вздохе слышался многолетний опыт преподавания, сотни таких же горячих голов и тысячи разыгранных спектаклей.
– Да вы не огорчайтесь, – сказала она, и её губы тронула мягкая, несколько загадочная улыбка. – Вы не первый, кто попал в эту ловушку, и, уверяю вас, не последний. Знаете, коллега Молодцов, на прошлой неделе у этого же пациента с другой группой студентов была бубонная чума. Классическая, с бубонами и всеми полагающимися симптомами.
Мы переглянулись. Бубонная чума? У того же пациента? Это уже начинало походить на какой-то дурной анекдот.
– А у меня есть стойкое предчувствие, – продолжила Анна Геннадьевна всё с той же загадочной полуулыбкой, – что на следующей неделе он порадует очередную группу студентов брюшным тифом. С розеолами и status typhosus.
В ординаторской повисло молчание. Мы ровным счётом ничего не понимали. Холера, чума, тиф – и всё это у одного пациента за две-три недели?! Это был уже не диагноз, а какая-то коллекция средневековых кошмаров. Чем же он так прогневил богов, этот загадочный больной? Может, он осквернил древнюю гробницу? Или Раскопал тайное захоронения древних покойников? Или просто очень невезучий человек, на котором судьба решила отыграться за всё человечество?
Доктор Прохорова, видя наши вытянувшиеся лица, сжалилась.
– Всё очень просто, коллеги, – сказала она. – Пациент – врач. На пенсии. Более того, он бывший преподаватель инфекционных болезней. Человек, который поездил по миру, повидал немало страшных заболеваний и знает их клиническую картину не по учебникам, а воочию. Сейчас у него банальный гепатит, лежать ему у нас ещё долго, и ему всё это страшно надоело. Вот он и развлекается, разыгрывая будущих врачей. И, надо сказать, весьма талантливо.
Мы стояли, открыв рты. Картина мира, только что грозившая обернуться апокалипсисом, с тихим щелчком встала на место. Гепатит. Обычный гепатит. А все эти «рисовые отвары» и «запавшие глаза» – результат богатого воображения и скуки старого профессора, который знает, как описать симптомы так, что даже опытный клиницист схватится за сердце.
– Однако, – продолжила Анна Геннадьевна, и её голос приобрёл ту особую наставительную интонацию, ради которой мы, собственно, и ходили на её обходы, – польза от этого пациента огромная. Он преподаёт вам, будущим врачам, самый важный урок в вашей карьере. Важнее микробиологии, фармакологии и всей клинической медицины вместе взятой. Урок критического мышления. В самых пасмурных, в самых страшных, в самых, казалось бы, очевидных обстоятельствах – не забывайте включать голову. Не позволяйте страху или желанию поставить редкий диагноз затмить ваш разум. Спрашивайте. Проверяйте. И никогда, слышите, никогда не забывайте спрашивать профессию больного. Особенно если он поступает с бубонной чумой в Санкт-Петербурге в двадцать первом веке.
Она обвела нас взглядом, и мне показалось, что в её глазах блеснул весёлый огонёк. Кажется, старый преподаватель в палате был не единственным, кто развлекался, разыгрывая «личинок врачей».
С тех пор прошли годы. Мы все давно выросли из неуклюжих личинок, превратились в матёрых, битых жизнью профессионалов стетоскопа и скальпеля. Судьба разбросала нас по всему миру: кто-то, как я, трудится здесь, в родной клинике имени Земского, кто-то спасает жизни в полевых госпиталях, кто-то читает лекции в зарубежных университетах.
Но я уверен, что эту историю никто из нас не забыл. Историю о том, как один скучающий пенсионер с гепатитом устроил нам экскурсию по самым тёмным уголкам истории медицины. И о том, как мудрый доктор Прохорова научила нас главному: когда слышишь стук копыт, сначала посмотри, кто там скачет, а не начинай сразу вспоминать лошадиные болезни. Потому что это может оказаться и не зебра даже, а, например, дракон. Не настоящий, конечно. Хотя, признаюсь, тот пациент со своим актёрским талантом вполне мог бы изобразить и дракона. С розеолами. И классическим рисовым отваром.