Дарья Десса. Авторские рассказы
Как фельдшер Светлана отменила инсульт
Я никогда не верила в божественные чудеса. В якобы сотворённые людьми – тем более. Мне казалось, что наша жизнь – это такая затянувшаяся химическая реакция: окисление, восстановление, распад. Всё, что переживаем, включая такие мощные чувства, как любовь, страх, голод и тому подобное, – всего лишь взаимодействие элементов таблицы Менделеева. Никакой мистики.
Со здоровьем та же история. Возраст берет свое, сосуды изнашиваются, нейроны умирают, и никакими молитвами их не воскресить. Но каждый раз, когда я вижу, как бабушка Ева, подоткнув под себя плед, с невероятным усердием выводит карандашом буквы в школьной тетради или помешивает варенье в огромном эмалированном тазу, который помнит ещё выступление Леонида Ильича на открытии «Олимпиады-1980», я понимаю, что в учебнике по физиологии не хватает одной главы. И она должна быть посвящена тому, на что способен человек, когда смерть дышит в затылок не ему, а его внуку.
С бабушкой Евой мы соседствуем уже лет десять. Наши дачные участки разделяет хлипкий штакетник, увитый диким виноградом. Раньше, еще до всей этой истории, я просыпалась под звук её тяпки. В семь утра, когда все приличные дачники еще досматривают сны, бабушка Ева уже возилась в огороде. У нее была какая-то особая, языческая связь с землей. Грядки у нее напоминали геометрические чертежи – ровные прямоугольники, на которых ни одной лишней травинки, ни лишнего комочка грунта.
А какие она выращивала георгины! Огромные, с мужской кулак, бордовые и кремовые, они стояли вдоль забора, как почетный караул. За этими цветами, за плотной крупной клубникой, за хрустящими огурчиками, которые она солила и закатывала в трёхлитровые банки, и за вязанием бабушка Ева проживала свою тихую пенсионную жизнь.
Три лета назад все рухнуло. В один день.
Ее дачный домик вдруг осиротел. Стекла потускнели, георгины пожухли, а дочь Евы, тетя Лена, приехала закрывать ставни. Я спросила, что случилось. «Инсульт», – сказала она, и это короткое слово прозвучало, как новость о тяжёлом ранении. Не смертельном, но и не оставляющем шансов на прежнюю жизнь.
Мы все, соседи, люди не чужие, переживали. Дачный поселок – это не городские джунгли, здесь горе общее. Но мы надеялись. Мы ведь всегда надеемся на лучшее, правда? «Человеческий организм – штука выносливая, – говорили мы друг другу. – Врачи сейчас творят чудеса. Особенно в клинике имени Земского».
Через год бабушка Ева вернулась.
Я помню тот день до мельчайших подробностей. Было пасмурно, моросил мелкий августовский дождь. К калитке подъехало такси. Я выглянула из-за забора и сначала не узнала её. Из машины выбралась маленькая, ссохшаяся старушка в мешковатом сером плаще. Она похудела вдвое, как будто из нее выпустили воздух. Лицо стало землистым, почернелым, глаза ушли глубоко в глазницы. Но самым страшным были руки. Они висели плетьми вдоль тела, чужие, бесполезные придатки. Левая еще немного слушалась – она могла согнуться в локте, пальцы робко пытались сжаться в слабый кулачок. Правая же была абсолютно безнадежна, – болталась, как пустой рукав, и бабушка Ева время от времени подхватывала её левой рукой, словно ношу.
Интеллект, речь – слава богу, восстановились полностью. Она всё понимала и помнила. И это, пожалуй, было самым мучительным. Сознание было заперто в теле, которое отказывалось подчиняться. Три радости было у нее в жизни, не считая внука Сашеньки: огород, рукоделие и заготовки. И всех трех её лишил проклятый инсульт.
Она не могла держать лопату, нарезать салат, держать спицы. Соседка бродила по участку, как неприкаянная душа, трогала носком галоши созревшие помидоры и горько плакала, утирая слезы непослушной левой ладонью.
Мы, соседи, пытались поддержать её. Это было похоже на заговор. Только мы не сговаривались, но произносили практически одинаковые слова:
– Баба Ева, ты главное не отчаивайся! Вот у меня кума, у нее брат двоюродный... у него вообще инсультище был! Полголовы отнялось, речь пропала. А он, представляешь, начал стихи вслух учить. И восстановился! Пять лет, правда, прошло, но сейчас бегает, как молодой. Организм – такая штука, он всё помнит! Ты только не сиди, пытайся!
Она кивала и пыталась. Весь прошлый год я видела, как она сидит на крыльце и пытается зажать в левом кулаке ложку. Час, два, три. Ложка выскальзывала, гремела о ступеньки. Бабушка Ева шумно вздыхала, подбирала её, снова зажимала. Через год она научилась есть сама. С грехом пополам, расплескивая суп на скатерть, но доносить ложку до рта. Это был её Олимп. Врачи, видя такую динамику, только вздыхали. «Вы особенно не надейтесь, – сказали они её дочери. – Поражения обширные. Спасибо скажите, что ходит и говорит. Чуда не будет».
Прошлым летом мы на дачу почти не ездили. Младший брат сдавал ЕГЭ, собирался поступать в университет. Это был его год, – битва за место под солнцем. Родители много работали, чтобы оплачивать репетиторов, страшно нервничали, когда брат уезжал сдавать экзамены, и ещё больше потом, ожидая их результатов. Дальше было поступление, – новая нервотрёпка. Когда всё закончилось, и заветные списки с фамилией нашего абитуриента были вывешены, мы решили отпраздновать победу на море.
Долгие, ленивые две недели у теплой воды, рев моторных лодок, сладкий аромат чурчхелы и полное расслабление. Мы вернулись в город только в конце августа. И тут вспомнили, что на даче ведь урожай пропадает. Яблоки и груши осыпаются, столько добра пропадает! А как же моё любимое яблочное варенье? Мы сорвались туда быстро, надеясь застать хоть что-то, что не успели склевать птицы и слопать гусеницы.
Подъезжая к поселку, я чувствовала привычную дорожную усталость. Пыль, разбитый асфальт, знакомый поворот. И вдруг я увидела дым. Над участком бабушки Евы вился сизый дымок буржуйки. «Неужели кто-то есть?» – подумалось. Мы загнали машину, и я, не распаковываясь, пошла к забору.
То, что увидела, заставило меня вцепиться в штакетник.
На дворе, около старой кирпичной печки, стояла бабушка Ева. Она была в ярком, малиновом спортивном костюме с белыми лампасами. Волосы – я сначала глазам не поверила! – были аккуратно уложены и даже, кажется, тронуты хной или оттеночным шампунем, отливая на солнце благородной медью. Она стояла ко мне вполоборота и… варила варенье.
Огромная кастрюля, в которой булькало что-то янтарное, стояла прямо на плите. И она мешала его. Одной рукой! Правой, обутой в прихватку-варежку, придерживала кастрюлю, левой – энергично, плавными круговыми движениями – водила огромной деревянной ложкой с длинной ручкой.
Я чуть не закричала. Перелезла через штакетник, позабыв о калитке.
– Бабушка Ева!
Она обернулась, и я увидела, что она порозовела, помолодела. Морщины разгладились, в глазах появился тот самый, утерянный было огонек азарта.
Мы всей семьей кинулись к ней обниматься, поздравлять. Кричали наперебой, требуя назвать имя гениального массажиста или доктора.
– Какой реабилитационный центр? Какая физиотерапия? – она даже отмахнулась от нас половником, как от надоедливых мух. – Не было ничего этого. Меня фельдшер «Скорой помощи» из клиники Земского вылечила. За одну новогоднюю ночь.
Мы замерли. Фельдшер? За одну ночь? Это попахивало каким-то шаманством или новой суперсекретной методикой Минздрава.
– Садитесь, – скомандовала она, кивая на садовые скамейки. – Сейчас сливового компота открою, и расскажу. История страшная и удивительная. Я сама до сих пор не верю, как пережила это.
Новый год семья бабушки Евы решила встречать на даче. Летом они закончили грандиозный ремонт: утеплили веранду, поставили нормальную котельную, сменили старые окна на стеклопакеты. Дом теперь держал тепло, как термос, и Сашенька, внук, мечтал встретить праздник у живой елки, а не в душной городской квартире у телевизора.
Приехали загодя, тридцатого числа. Нарядили пушистую сосну, которая росла прямо во дворе, – развесили гирлянды, старые советские игрушки на прищепках, дождик. Дочь Лена с зятем Андреем хлопотали на кухне: резали салаты, запекали утку с яблоками. В доме пахло хвоей, мандаринами и гвоздикой.
Бабушка Ева сидела в уголке. Она не могла помочь, а только смотреть. Её усадили в глубокое кресло-качалку, укрыли пледом, дали в левую руку кружку с теплым морсом. Она наблюдала за внуком.
Сашеньке было пять. Это был тот золотой возраст, когда ребенок еще верит в Деда Мороза, но уже строит серьезные планы по добыче подарков. Он возился на ковре посреди гостиной, собирая железную дорогу. Рельсы соединялись у него плохо, паровозик падал, мальчик пыхтел, но не сдавался. Гирлянды мигали, по телевизору шла запись старого «Огонька», за окном валил пушистый, мягкий снег. Идиллия.
К одиннадцати вечера Сашенька затих. Лег прямо на ковре, среди игрушек, подложив под щеку плюшевого зайца. Уснул.
– Пусть поспит, – тихо сказала Лена, накрывая сына пледиком. – В двенадцать разбудим, он хотел бой курантов послушать.
Бабушка Ева тоже задремала в своем кресле. Сказалась духота, усталость от впечатлений и выпитое лекарство.
Проснулась она от нечеловеческого крика.
– Он не дышит! Саша не дышит!
Бабушка Ева распахнула глаза. В комнате всё смешалось. Тарелки с оливье, бутылки шампанского, елочные игрушки – всё завертелось в какой-то кошмарной карусели. Внук лежал на полу, и синие, мертвенные тени уже поползли вокруг его губ. Зять Андрей, огромный, сильный мужик, ревел в голос, но руки его делали свое дело: он то вдувал воздух в рот ребенка, то с хрустом давил на крошечную грудную клетку. Непрямой массаж сердца. Лена металась рядом, заламывая руки и крича в телефонную трубку адрес.
А она, бабушка Ева, сидела в кресле. Она ничем не могла помочь. Даже удержать в руке мокрое полотенце. Вся ее жизнь, попытки реабилитации, борьба за ложку – всё это в одну секунду обнулилось и потеряло смысл. Какая ложка, какой массаж, если внук лежит там и не дышит?
Бабушка Ева помнит эту минуту, как стоп-кадр. Чувство полного, беспросветного бессилия. И молитву. Единственную четкую мысль: «Господи, если он умрет, забери и меня. Прямо сейчас. Дай мне умереть вместе с ним. Я отработанный материал, а он – новенький. Возьми лучше меня».
Она не знает, сколько прошло времени. Может, пятнадцать минут, может, час. «Скорая помощь» в новогоднюю ночь – это лотерея. Вызовов сотни, снегопад усилился, дороги замело.
Наконец, в окна ударил яркий свет, и в дом ворвались люди в униформе. Высокий мужчина-врач и маленькая, худенькая девушка-фельдшер с огромным оранжевым ящиком для реанимации. Они оттеснили Андрея.
– Работаем! – крикнул врач.
У ребенка диагностировали клиническую смерть.
Дальше для бабушки Евы всё было как в тумане. Звуки стали ватными, лица размытыми. Она только видела, как эту хрупкую девочку-фельдшера словно подменили. Глаза у нее стали стальными, движения – резкими и точными, как у боевого робота. Ни одного лишнего жеста. Она подавала врачу инструменты, готовила препараты, качала кислород. В доме запахло нашатырем и спиртом. Лена рыдала, уткнувшись в плечо мужа.
И вдруг среди этого хаоса наступила тишина. Аппарат пикнул.
– Есть ритм! – выдохнула фельдшер.
Ребенок задышал. Слабенько, с хрипом, но сам. Его срочно нужно было грузить в машину и везти в реанимацию. Врач и Андрей понесли носилки. Лена, схватив сумку с документами, побежала за ними.
Бабушка Ева осталась в опустевшем, разгромленном доме. Одна.
Она сидела в кресле, боясь пошевелиться. Казалось, стоит ей постараться встать, и хрупкое равновесие жизни ее внука нарушится. В доме было холодно, входная дверь распахнута настежь. Снег залетал на пол и не таял.
Вдруг с улицы донесся быстрый топот. В дом влетела та самая фельдшерица. Маленькая, раскрасневшаяся на морозе, с выбившейся из-под шапочки прядью волос. Под глазами залегли тени усталости, но взгляд был острым и суровым.
Она буквально налетела на бабушку Еву.
– Слушайте меня внимательно! – голос у нее был звонкий, как лязг скальпеля о металлический поднос. – Объяснять буду быстро. На вас вся надежда. Видите, в каком состоянии родители? Они сейчас не бойцы. А вы человек взрослый, серьезный. Я видела, как вы смотрели. Вы держитесь.
Бабушка Ева только моргала.
– Сейчас они едут с нами в клинику. Мальчик в тяжелом состоянии, что с ним – неясно. Врачам нужен подробнейший анамнез. Вы должны написать, как ваш внук провел этот день. Понимаете?
– Я… – прошелестела бабушка Ева.
– Не перебивайте! – девушка была безжалостна. – Как спал. Во сколько проснулся. Что, когда и в каком количестве ел. Во что играл. Как какал. Какое было настроение. Были ли признаки нездоровья: кашель, вялость, сыпь? Заметили ли вы что-то необычное? Всё, абсолютно всё, что вы помните. Для анамнеза мелочей не существует. То, что вам кажется ерундой, для медика – ключ к диагнозу!
С этими словами она схватила с комода тетрадку. Бросила туда же толстый красный карандаш, которым Сашенька рисовал, и какую-то ручку.
– Пишите! У вас есть ночь. Утром в семь часов наш экипаж будет возвращаться со смены. Заедем. Отдадите записи, мы привезём их лечащему врачу. Поняли меня? Это единственное, чем вы можете сейчас помочь.
– Поняла, – кивнула бабушка Ева, хотя внутри у нее похолодело.
Фельдшер убежала. Хлопнула дверца машины, взвизгнула сирена, и всё стихло.
Бабушка Ева осталась один на один с тетрадкой и своей беспомощностью. Она кое-как подошла к столу и села. Попыталась взять ручку правой рукой. Пальцы безжизненно скользнули по пластмассе, ручка покатилась на пол. Она попробовала левой. С грехом пополам зажала ее в кулак, как кинжал, поднесла к бумаге. Получилась жалкая каракуля, которая прорвала лист насквозь.
Тогда она попробовала писать зубами. Зажала ручку, наклонилась над столом. Буквы плясали, слюна капала на бумагу. Это было унизительно и невозможно. Она попыталась зажать карандаш пальцами ног, как это делают инвалиды. Стопа не гнулась.
Отчаяние накрыло ее с головой. Часы пробили полночь. Там, за окном, взрывались фейерверки, кто-то радовался, а здесь она, старая, ненужная, даже простую записку не может нацарапать. Ради внука. Слезы градом покатились из глаз.
«Господи, – прошептала она, – ну дай мне сил. Ну хоть немножечко. Я не для себя прошу!»
И тут ее осенило. Она вспомнила, как держала садовый совок – зажимая рукоятку в кулак левой руки. Если ручка не слушается, может, нужен предмет крупнее? Взяла толстый красный карандаш с треугольным сечением. Воткнула его в непослушный кулак левой руки. Пальцы не сжимались, помогла им правой рукой, просто надавив мертвой кистью сверху.
Карандаш стоял в кулаке, как пика у рыцаря. Бабушка Ева встала, нависла над столом, как скала, и начала водить этим карандашом. Это была не буква. Пещерная живопись, клинопись, узелковое письмо майя.
Четвертый час ночи. Телефон молчал. Сеть была перегружена новогодними поздравлениями, дозвониться до больницы невозможно. Неизвестность убивала. И вдруг случилось то, что врачи потом назовут парадоксальным моторным ответом. От локтя правой руки пошла дрожь. Сначала мелкая, как вибрация. Потом сильнее. Мышцы, которые спали два года, вдруг начали сокращаться. Не от мозга, нет. От боли. От нестерпимого, звериного желания жить для Сашеньки.
Пальцы правой руки медленно, с диким скрипом суставов, сложились в щепоть. Бабушка Ева взвыла от боли. Это было похоже на роды. Она рожала заново свои собственные конечности. Теперь смогла переложить тетрадку на низкий журнальный столик. Прижала угол листа толстой Библией, чтобы он не елозил. Встала на колени.
Поза была чудовищной: она стояла на коленях перед столиком, склонившись в три погибели, словно молиться собиралась. Левой рукой сжимала красный карандаш, а правой, словно крабьей клешней, подталкивала левый кулак снизу. Спина болела так, что темнело в глазах. Каждый штрих стоил литра пота. Но дело пошло.
Она стала рисовать буквы. Очень крупные. «Проснулся в 8.00. Покушал кашу манную. Не капризничал…» Старушка рыдала в три ручья, и слезы капали на бумагу, оставляя мокрые пятна. Время утекало, как песок сквозь пальцы. Шесть утра. А она описала день только с семи утра до полудня. Как там в фольклоре? «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Ей же до семи утра надо было описать всё до ночи!
В доме было тихо-тихо. Елка мигала, никому не нужная. Салаты заветрились в тарелках.
В седьмом часу утра дверь снова распахнулась. Вошла та же фельдшер, Светлана. Девушка заехала, чтобы взять анамнез и испугалась. Пожилая женщина с нарушенной координацией, одна, после такого стресса. Вдруг инфаркт? Она вошла и увидела картину, которую не забудет никогда в жизни.
Бабушка Ева, серая от усталости, с перекошенным от боли лицом, стояла на коленях. Карандаш в ее руке дрожал, она зажимала его, как клюшку для гольфа, и выписывала вензеля размером со спичечный коробок. А листы вокруг были усыпаны буквами.
– Живой ваш внучек, – с порога сказала Светлана, убирая с глаз набухшие от слез ресницы. – Слышишь, бабушка? Живой! Полип в горле нашли. Убрали. Он дышит!
Бабушка Ева разогнулась с хрустом в позвоночнике. В глазах у нее вспыхнула такая нестерпимая радость, что Светлане пришлось прислониться к стене.
– Живой...
– Живой, живой. Да вы сидите! Вам нельзя так.
– А я, девочка... – бабушка Ева подняла правую руку. Она сделала это медленно, как механическая кукла, но она ее подняла. – Видишь? Пока я тут старалась, она... немножко заработала.
Фельдшер увидела разорванный листок, черновики, пол, засыпанный грифельной крошкой, и поняла всё. У бабушки Евы был тяжелейший постинсультный парез. Рука не должна была шевелиться. Но она делала это, потому что любовь оказалась сильнее анатомии. Светлана быстро, профессионально сделала бабушке укол от давления. Уложила её на диван.
– Эти бумажки я сейчас у вас заберу, – тихо и ласково сказала она, собирая драгоценные листки. – Но вы, как отдохнете... пишите дальше. Это врачу обязательно пригодится. Теперь уже не к спеху, но пишите. Понимаете? Пишите всё подряд. Стихи, рецепты, что угодно. Раз уж пошло дело.
Светлана не поленилась. Она нашла родителей Сашеньки в клинике. Передала «летопись».
– Вы там, это, – сказала она Лене, – обратите внимание. Мама ваша, инсультница, мне за ночь целую тетрадь исписала. У нее вторая рука ожила. Скажите лечащему врачу, пусть физиотерапевт подключит письмо. Она теперь писать будет, это я вам гарантирую. С новым годом, что ли...
Прошло восемь полных месяцев.
Я сидела в домике бабушки Евы и слушала эту историю, затаив дыхание. Мальчик Сашка, носившийся на самокате по всему товариществу, и не подозревал, глядя на бабушку, какая битва развернулась за его жизнь и за ее руки той зимней ночью. Папа его, Андрей, получивший такой урок беспомощности, закончил курсы экстренной первой помощи и теперь был главным спасателем нашего поселка.
А бабушка Ева переписала за весну печатными буквами всю «Руслана и Людмилу». Потом еще несколько десятков стихотворений Пушкина и Есенина. Она раскрасила цветными карандашами множество картинок-антистресс и даже освоила пропись для первого класса. Ее мелкая моторика восстанавливалась с каждым днем и становилась всё лучше, потому что каждый день старушка сжимала карандаш.
Человеческий организм, конечно, штука сложная. Без неземных чудес пока не обходится. Волосы уложить и красоту навести ей всё еще помогала дочь. Поднять тяжелый чугунок с водой – зять. Но поиграть с внуком в кубики и конструктор, сварить варенье, а самое главное – самостоятельно раздеться перед сном, помыться и почистить зубы – это она делала сама. И почерк у нее был не хуже, чем у Сашеньки.
В тот вечер она налила нам сливового компота из огромной кастрюли. Половником. Зачерпнула густую, янтарную жидкость с плавающими ягодками, поднесла к моей чашке и налила до краев, не пролив ни капли. А потом взяла свою чашку, подцепила ее непослушными, но уже крепкими пальцами, чокнулась с нами и опрокинула в себя, не пролив ни капли.
– Дай бог бабушке Еве долгих лет жизни и крепкого здоровья, – сказала я тогда, поднимая свою чашку.
– И дай бог всякому внуку такую бабушку, – добавила моя мама, шмыгая носом.
Мы пили компот, потому что после инсульта ей нельзя алкоголь. Но это был лучший тост в моей жизни.
– А за кого пьем-то? – спросила я, хотя сама уже знала ответ.
– За фельдшера Светлану, – сказала бабушка Ева, и глаза ее снова повлажнели. – Она в ту ночь не только внука спасла, но и меня.
Я смотрела в свою кружку с остывающим компотом и думала о том, что Светлана, сама того не зная, совершила невозможное. Просто нашла работу для человека, который умолял дать ему шанс быть полезным. И в этом была вся соль. Мы привыкли жалеть, укутывать, кормить с ложечки. А нужно было просто дать бумагу и сказать: «Пиши. Ты нужна».
Мы тогда еще посидели, помолчали. Солнце садилось за кроны старых яблонь, воздух был напоен ароматом сливы и дымом. Я вдруг поняла, что праздную сейчас две жизни. Две судьбы, сплетенные в одну неразрывную нить той новогодней ночью, когда рука, которую списали врачи, написала первые каракули.
Так что, дорогой Бог, если Ты меня слышишь, – дай этой девочке Светлане всего, всего, всего. И побольше. Побольше таких ночей, заканчивающихся чудом, побольше терпения, здоровья и простого женского счастья. Потому что пока есть такие фельдшеры, как она, инсульты будут отступать. И бабушки станут варить варенье.