В то самое утро, когда Леонид Бронштейн впервые за долгие годы не услышал мерзкого звона будильника, мир перестал быть прежним. Будильник, старый, советский, с отбитой эмалью на боку, еще пытался дребезжать, но Леня, исполненный нового достоинства, швырнул его в стену. Часы разбились, и это был символический жест, означающий, что время «до» кончилось и началось время «после».
До этого было всё, как у всех. Двое детей: мальчик Петя, увлекающийся марками с изображением жуков, и девочка Алиса, мечтающая о пони. Жена, Вера, с вечным термометром под мышкой у детей и с вечным калькулятором в голове. Долги, автокредит, дача в СНТ «Красный командир», где вместо красных командиров обитали только майоры в отставке и их необъятные собаки. Леня работал менеджером среднего звена в конторе по продаже металлопроката, где его главным достижением было умение вовремя заваривать чай для начальства.
Но однажды железный занавес экономического кризиса опустился на голову Леонида. Его уволили. Не по скандальному, а по-европейски: с окладистым пособием и пожеланиями всего наилучшего. Лучшее не наступало. Вместо офиса была кухня, вместо отчетов кастрюли, крики Алисы, требующей невозможный завтрак.
— Леня, — говорила Вера, по утрам собирая Петю в школу, а Алису в сад, — не переживай. Ты же умный, найдешь что-нибудь. А пока посиди с детьми, убери в комнате. И, ради бога, перестань смотреть эту дурацкую передачу про рыбалку, у нас нет денег на удочку.
Вера, маленькая, быстрая, похожая на взъерошенного воробья, тянула семью одна. Она работала в налоговой инспекции, где люди не улыбаются, а скалятся, и приносила домой не столько деньги, сколько хроническую усталость. Вера кормила, стирала, проверяла уроки и тайком пересчитывала мелочь в копилке, чтобы было на что купить хлеб. Она ни разу не упрекнула мужа в безденежье, только иногда смотрела на него тем особым взглядом, которым смотрят на внезапно заговорившую табуретку, вроде и чудо, но сомнительное.
Леня, тем временем, осваивал домашнее хозяйство. Он научился варить макароны так, что они напоминали резиновых осьминогов, и даже прибил полку в ванной. Правда, полку он прибил криво, и она, словно протестуя против новых порядков, упала прямо на голову Алисе, но шишка была маленькая, и в семейной истории это событие записали в разряд «курьезов».
И вот, через полгода, когда Вера уже начала всерьез подумывать о том, чтобы продать почку (свою или Ленину — вопрос был открытым), случилось чудо. Леню взяли начальником небольшого отдела в компанию по производству пластиковых окон. Начальник из него вышел грозный. Он повысил голос на сотрудника, завел папку с надписью «Строго секретно» и перестал здороваться с бывшими коллегами.
А затем на горизонте замаячил Семен Шпак. Семен был другом детства, толстым, лоснящимся мужчиной, который торговал чем-то металлическим и непременно хитрым. Шпак обладал даром убеждения: он мог продать холодильник эскимосу, а пустыню бедуину.
— Леня, — сказал Шпак, наливая коньяк в граненые стаканы на кухне у Бронштейнов, — есть дело! Мы откроем свое производство. Люди хотят красиво жить. Они выкидывают старые унитазы и покупают наши. Золотые унитазы! Ну, не золотые, но с золотым ободком. Натуральный пластик, толстый, надежный.
Вера скептически хмыкнула за спиной, но Леня уже горел. Он вложил в дело полученную при увольнении компенсацию, взял кредит под будущие унитазы и окунулся в бизнес с головой.
И пошло! Дело оказалось простым: пластик, станки, рабочие и чудесная наклейка «Евро-стандарт». Деньги потекли рекой. Сначала робкий ручеек, затем бурный поток, а потом и вовсе Ниагарский водопад. В доме запахло деньгами: специфический запах, смесь типографской краски и лосьона для бритья.
Квартира в панельном доме, где по ночам стучали батареи, была продана с криком «Слава богу!». Они въехали в сталинский дом, с высокими потолками и лифтом, пахнущим дорогим одеколоном. Вера, наконец, наняла няню для Алисы и репетитора по английскому для Пети, хотя Петя был категорически против и изучал только язык жуков.
Дача в СНТ «Красный командир» преобразилась. Садовый домик снесли, и на его месте вырос двухэтажный терем с пластиковыми окнами и мангалом, который стоил больше, чем прежняя машина Бронштейнов. Леня купил джип, огромный, как авианосец, на котором он выезжал на бордюры, не замечая их, точно они были всего лишь букашками.
Вот тут-то и началась великая перестройка личности Бронштейна-старшего. Он перестал есть домашние пельмени, переключился на устрицы, завел себе имидж делового человека: тяжелый взгляд, позолоченный портсигар и привычка называть всех подряд «уважаемый».
Отдых стал делом святым. Сначала были просто «деловые ужины» со Шпаком. Затем «выездные семинары», которые заканчивались глубокой ночью в саунах. Сауны были главным местом принятия решений. Семен Шпак утверждал, что именно в парилке приходит гениальное озарение, как оно пришло к Архимеду, правда, Архимед сидел в ванне, а не с березовым веником. Или это был не Архимед? Неважно.
В саунах появились красавицы: длинноногие, с глазами, нарисованными китайской тушью, и невероятными ресницами. Они подавали холодное пи_во, шевелили бровями и слушали мужские разговоры с таким видом, будто им открывали великую тайну производства.
— Леня, — говорила Вера дома, замечая новый флакон французских духов в кармане его пиджака, — что это?
— Это маркетинговый ход, дорогая, — отвечал Леня, не моргнув глазом. — Подарки клиентам для создания позитивного имиджа фирмы.
Вера смотрела на него. За пару-тройку лет коммерческого успеха Леонид раздался в ширину, у него появилась легкая лысина, которую он стыдливо зачесывал, и лоснящийся нос, но она молчала. Она помнила те полгода, когда он сидел на кухне и варил макароны. Она была терпелива.
Но Нимфа... Это было нечто иное. Ее звали Стелла. Это имя звучало как звон разбитого хрусталя. Стелла была блондинкой с талией, которую можно было измерить обхватив ладошками, и улыбкой, предназначенной для рекламы зубной пасты. Она появилась на очередном корпоративе, где Леня уже был не просто начальником, а «акулой бизнеса». Стелла работала в конкурирующей фирме и переметнулась к ним на праздник, как перелетная птица, почуявшая более теплое место.
Они влюбились. Или Леня решил, что влюбился. В его голове, привыкшей к пластиковым конструкциям, созрел план, простой и жестокий, как старый табурет.
Однажды вечером, когда Вера проверяла у Пети тетрадки по математике (жуки были временно отставлены), Леня зашел в комнату. На нем был новый итальянский пиджак, который делал его похожим на гангстера из дешевого фильма.
— Вера, — сказал он голосом управдомши, объявляющей о ремонте труб, — нам надо поговорить.
Вера подняла глаза. Она все поняла. Женщины всегда догадываются о таких моментах, просто они проверяют дату поставки окончательного приговора.
— Я подаю на развод, — выпалил Леня и, набрав воздуха, добавил: — Но я не буду нищим, предлагаю честный раздел. Квартиру я оставляю себе, она мне нужна для статуса. Дачу оставляю тебе, можешь жить там с детьми. Там воздух, чисто, даже пчелы есть. Я дам тебе хорошую машину... старую, Лада наша, российская.
Он говорил это и чувствовал себя великодушным донором, спасающим бедную родственницу. Вера отложила тетрадь, которая со стуком упала на паркет.
— Значит, дачу? — переспросила она голосом, в котором зазвенел металл. Гены налогового инспектора проснулись в ней с ужасающей силой. — Ты хочешь отправить меня в СНТ «Красный командир»? Туда, где по субботам поют блатные песни, а собаки майоров га_дят на клубнику?
— Вера, не драматизируй, там ремонт сделан с душой, есть все коммуникации, даже камин.
— Значит, любовь прошла, завяли помидоры. Так, Леня, ты решил начать новую жизнь на старых дрожжах. Хорошо. Я тебе заявляю.
Она встала. В ее глазах горел огонь, способный расплавить всю стальную конструкцию его бизнеса.
— Будем делить всё. Бизнес наш, создан в браке. Значит, половина твоей доли «Евро-Пласт-Сервиса» моя. Уставной капитал, станки, даже этот твой гнутый стол с позолоченным портсигаром — все пополам. И доходы, все до копейки. А если ты не согласен, я иду к адвокату, и наложу арест на твою долю, на твои счета и даже на ту самую сауну, где ты принимаешь стратегические решения.
Глаза Леонида расширились. Он ожидал женского всхлипа или истерики, приготовил бумажные платочки для слез. Но перед ним стояла не просто супруга, а финансовый ревизор с двадцатилетним стажем.
— Ты не имеешь права! — закричал он, но голос его дрогнул. — Это я создавал!
— Именно, — сказала Вера, уже набирая номер адвоката в старом кнопочном телефоне, — где ты создавал, там я и делить буду. Кстати, у меня есть знакомый в арбитражном суде. Мы, налоговики, народ дружный.
Она не кричала, а действовала. Леня попытался было возразить, вспомнил про детей, про «семейные ценности» (открытие года!), но Вера уже оделась, накинула пальто и пошла в ночь, но не в тумане печали, а в контору к адвокату с железной хваткой и таблицей умножения на раздел имущества.
Адвокат, толстый и важный, похожий на моржа в очках, выслушал Веру и одобрительно покивал. Иски были поданы. Арест наложен на долю в бизнесе, на джип и даже на коллекцию элитного виски, которую Леня прятал на даче в погребе, за банками с соленьями Веры.
Когда на следующий день Леня приехал в офис, он понял, что попал в собственную же ловушку. Шпак, узнав об аресте, моментально скис и начал предлагать выкупить долю Лени «по дружеской цене», то есть за полкопейки. Но выкупить бло нельзя, Вера подсуетилась.
В башне Бронштейна произошел перелом. Он звонил Вере и кричал, что она «душит предпринимательство» и «предает светлые идеалы рыночной экономики». Вера слушала молча и вставляла только одну фразу:
— Леня, милый, я требую компенсацию за годы страданий, за твои измены.
Она заставила его побегать по инстанциям, не давала ему покоя. Это был уже не судебный процесс, а математическая задача на вычитание из одного толстого кошелька.
И Леня сдался. Он понял, что женская логика — это бронепоезд, стоящий на запасном пути, тогда как мужская логика - велосипед с квадратными колесами. Он подписал мировое соглашение, вытирая пот со лба.
Леня оставил Вере квартиру, дачу с пчелами. Он даже доплатил ей солидную денежную компенсацию, чтобы она отвязалась от его «Евро-Пласт-Сервиса» и от коллекции виски (виски он отстоял в последний момент, заплатив за него отдельно).
В итоге у Веры была квартира, дача, деньги и двое детей, у которых наконец появился репетитор по математике. У Леонида остался бизнес, который после ареста стал походить на сдутый шарик, джип с большим расходом бензина и Стелла.
Стелла ждала его в ресторане, когда он, опустошенный, но свободный, как ветер, приехал к ней. Она была в розовом платье и смотрела на него влюбленными глазами.
— Ну что, Ленечка? — спросила она, стреляя ресницами. — Мы теперь будем жить душа в душу?
Леня посмотрел на нее. Она была прекрасна, как упаковка из-под импортного торта: яркая, глянцевая, но внутри пустая. Он вздохнул, заказал шампанское и сказал:
— Конечно, Стелла, завтра подадим заявление. Ты только... ты подпишешь брачный договор?
Стелла улыбнулась той ослепительной улыбкой, от которой у Лени защемило сердце, и ответила:
— Ой, Ленечка, да какие там договоры, мы же любим друг друга!