Нашла в старом письме адрес дома детства и поехала просто посмотреть. А дверь открыл тот, с кем сорок лет назад мы поссорились из-за глупости. И вот мы снова сидим на веранде.
Письмо я нашла случайно.
Разбирала шкаф. Тот самый, который стоит у меня с переезда и в который я обещаю себе заглянуть каждую весну уже лет двенадцать.
И вот, наконец, заглянула. На верхней полке, под стопкой полотенец, которые мама когда-то вышивала крестиком, лежала жестяная коробка из-под печенья. Синяя, с поцарапанной крышкой, с надписью "Юбилейное".
Я открыла её и сразу почувствовала запах. Знаете, у старой бумаги есть свой запах. Немного сладкий, немного пыльный, как будто кто-то давно-давно сварил варенье и забыл прикрыть банку газетой. Внутри лежали письма. Мамины, бабушкины, чьи-то ещё, я даже не помнила, чьи.
И одно письмо в выцветшем конверте. На нём маминой рукой был написан адрес. Тот самый, по которому я родилась и прожила до восемнадцати лет. Улица Садовая, дом семь, квартира четыре. Маленький городок в трёх часах езды от меня. Я не была там сорок лет.
Сорок лет, представляете? Я даже сама себе не поверила, когда посчитала.
Сначала я положила письмо обратно. Потом достала. Потом снова положила.
А потом подумала: ну а чего я, собственно, жду?
Внукам я не нужна до субботы, муж мой давно на небесах, кот накормлен. Что мне мешает завтра сесть в электричку и просто съездить? Посмотреть на дом. Постоять у подъезда. Никто меня там не ждёт, никто не вспомнит, но я-то вспомню.
И я поехала.
Было раннее сентябрьское утро. Воздух прохладный, но солнце ещё греет по-летнему. В электричке пахло пирожками, бабушки везли яблоки в клетчатых сумках, и кто-то впереди тихонько слушал радио.
Я смотрела в окно и пыталась вспомнить, как выглядела наша улица. Помнила только тополя. Огромные, с белым пухом, который в июне летал так густо, что мы лепили из него снежки.
Городок мой почти не изменился. Та же круглая клумба у вокзала. Тот же гастроном на углу, только вывеска другая. Я шла медленно, как будто боялась, что если пойду быстрее, то всё это исчезнет.
Садовая улица оказалась короче, чем я помнила.
Странная штука память: в детстве каждый дом был целым миром, а сейчас я прошла её всю за десять минут.
Седьмой дом стоял на месте. Деревянный, двухэтажный, с крылечком и палисадником, в котором цвели георгины.
Только теперь это был не многоквартирный дом, а как будто чей-то частный. Кто-то выкупил его и отремонтировал.
Я остановилась у калитки. Постояла. Подумала, что вот и всё, посмотрела, можно ехать обратно. И вдруг в окне второго этажа кто-то отодвинул занавеску.
Я не успела отвернуться.
Через минуту скрипнула дверь, и на крыльцо вышел мужчина. Высокий, седой, в свитере крупной вязки, такого тёмно-зелёного цвета, какой бывает у мха на северной стороне сосны. Он прищурился на меня против солнца. Я прищурилась в ответ.
И вот тут моё сердце сделало то, чего оно не делало последние лет двадцать. Оно затрепетало.
– Простите, – сказала я. – Я просто посмотреть. Я здесь когда-то жила.
Он молчал. Долго. Потом сделал шаг ко мне, ещё один. И сказал тихо:
– Валя?
Я открыла рот. И закрыла. И снова открыла.
– Витя?
Это был он. Витька Соколов. Тот самый, который жил этажом ниже. Тот самый, с которым мы вместе ходили в школу, вместе таскали яблоки из соседнего сада, вместе писали друг другу записки на уроках географии. Тот самый, с которым я поссорилась в семнадцать лет из-за такой глупости, что мне сейчас даже стыдно вспоминать.
А поссорились мы вот из-за чего. Он пригласил меня на выпускной. А я узнала от подружки, что он, оказывается, ещё и Ленке Морозовой что-то такое говорил. Я надулась, не пошла с ним, пошла с другим. А он подумал, что я его бросила, и тоже надулся. А потом я уехала поступать, он уехал в армию, и больше мы не виделись. Никогда. Сорок лет.
А Ленке, как рассказала мне потом сестра, он вообще ничего такого не говорил. Это всё подружка моя напридумывала, чтобы меня от него увести, потому что сама на него глаз положила. Вот такие дела.
И вот он стоит. В зелёном свитере. На крыльце моего бывшего дома.
– Ты как тут? – спросил он. – Ты же уехала.
– Я уехала, – сказала я. – А ты как тут?
– А я вернулся. Лет десять как. Купил вот этот дом. Старики мои тут жили до последнего, на первом этаже. А когда их не стало, я выкупил остальное и переделал под себя. Дом-то родной.
Мы стояли и смотрели друг на друга. Я думала: господи, какой он стал седой. И он, наверное, думал то же самое про меня. И я подумала: ну вот, сейчас он скажет "приятно было повидаться" и закроет калитку. И я поеду обратно. И всё будет правильно.
А он сказал:
– Чай будешь?
Я кивнула.
На веранду мы поднялись по той же лестнице, по которой я в детстве бегала тысячу раз. Только лестница теперь была отреставрирована, а перила покрашены в белый. На веранде стоял круглый стол, накрытый клетчатой скатертью, и два плетёных кресла. Видно было, что он тут сидит часто. Может, читает. Может, просто смотрит в сад.
Он принёс чайник. Заварник, синий, в белый горошек. Я засмеялась.
– Что? – спросил он.
– Заварник, – сказала я. – У моей бабушки точно такой же был.
– У моей тоже, – сказал он. – У нас же в магазине только такие и продавали.
И мы оба засмеялись. И я подумала, что давно так не смеялась. Глупо, по-детски, ни с того ни с сего.
Чай он заварил крепкий, с чабрецом. К чаю достал варенье. Сливовое. Я попробовала и зажмурилась.
– Сам варил? – спросила я.
– Сам, – сказал он гордо. – Я, Валь, на пенсии много чем занимаюсь. И варенье варю, и пироги пеку, и вот этот стол сам сделал.
– А жена что же не варит? – спросила я. И тут же прикусила язык. Не моё это дело.
Он посмотрел на меня спокойно.
– Нет жены. Была. Двадцать лет прожили хорошо. Восемь лет уже как нет её. А ты?
– И я одна, – сказала я. – Уже четыре года.
Мы помолчали. Не неловко помолчали, а как-то по-доброму. Как будто это молчание тоже было частью разговора.
– А ты помнишь, – сказал он вдруг, – как мы с тобой яблоки таскали из сада у Петровны?
– Помню, – засмеялась я. – Я тогда юбку порвала о забор, и мама неделю не разговаривала.
– А я тебе ещё свою рубашку дал, чтобы ты прикрыла дырку.
– Дал. И мама подумала, что у нас с тобой что-то такое.
– А у нас и было что-то такое, – сказал он тихо. – Только мы оба были глупыми.
Я посмотрела на него. Он смотрел в чашку.
– Витя, – сказала я. – А ты знаешь, мне потом сестра рассказала, что ты Ленку не приглашал на выпускной.
– Я тебе и тогда говорил, что не приглашал, – сказал он. – Это ты не слушала.
– Я была глупая.
– Мы оба были.
И мы опять помолчали.
За верандой шумел сад. Где-то на яблоне сидела птица и тихонько посвистывала. Солнце садилось, и свет стал такой особенный, осенний, как будто кто-то налил в воздух мёду.
– Знаешь, – сказала я, – я ведь сюда просто посмотреть приехала. Я и не думала, что кого-то встречу.
– А ты и не встретила, – сказал он. – Ты ко мне приехала. Только сорок лет добиралась.
Я хотела что-то ответить. Что-нибудь умное, остроумное, лёгкое. А получилось только улыбнуться. И, кажется, чуть-чуть покраснеть. В мои-то годы. Стыд какой.
Он подлил мне чаю.
– У меня тут электричка последняя в девять, – сказала я зачем-то.
– Угу, – сказал он. – В девять.
И не двинулся. И я не двинулась.
– А может, – сказал он, – ты в следующие выходные приедешь? Я пирог испеку. С твоими сливами.
– Почему с моими?
– А ты же любишь сливы. Я помню.
Я посмотрела на него. На его седину, на морщинки у глаз, на этот зелёный свитер. И подумала: господи, как же странно устроена жизнь. Сорок лет я прожила без него. И прожила хорошо, грех жаловаться. Дети выросли, внуки родились, муж был добрый, хороший. Я бы ничего не поменяла. И всё равно сейчас, на этой веранде, с этой чашкой в руках, мне кажется, что я только теперь пришла домой.
Может, это просто чай так подействовал. С чабрецом, крепкий.
А может, и нет.
– Приеду, – сказала я. – В следующие выходные.
Он кивнул. Налил себе ещё чаю. Посмотрел в сад.
И мы сидели так ещё долго. До самой последней электрички. Я уже и не помню, успела ли я на неё. Но это, видимо, и неважно.
Важно, что заварник был синий в белый горошек. Что варенье было сливовое. Что в саду свистела птица. И что человек, которого я не видела сорок лет, налил мне чаю и сказал: приходи ещё.
А там уж как сложится.