Андрей вырвался к матери всего на сутки. Она хотела впихнуть в один день пять лет разлуки: драники, соседей, разговор о женитьбе. А он молча смотрел и видел то, чего не замечал раньше.
Телеграмма пришла в среду вечером.
То есть не телеграмма, конечно, какие сейчас телеграммы, а простое сообщение в мессенджере: “Мам, в субботу буду. На один день. Поезд в 7:42, обратно в 22:10”.
Нина Павловна прочитала это три раза, потом сняла очки, потом снова надела и прочитала четвёртый.
Один день. Пять лет не приезжал, а теперь: один день.
– Ну хоть так, – сказала она вслух кошке Мурке, которая лежала на табурете и не реагировала ни на радость, ни на горе. - Хоть один день, Мурочка. Это же тебе не шутки.
В четверг Нина Павловна составила список.
Список занял две страницы из школьной тетради в клетку, потому что Андрюша любил многое, а помнила она всё.
Драники со сметаной - раз. Холодник — два. Котлеты по-домашнему, не магазинные, а такие, как папа учил крутить, через мясорубку, с булкой в молоке — три. Пирог с яблоками — четыре. Огурчики свои, малосольные — пять. И обязательно компот из сухофруктов, потому что в Москве он наверняка такого не пьёт, там у них всё в банках и бутылках.
В пятницу ходила по магазинам с этим списком, как полководец с картой.
В мясной отдел, в овощной, на рынок к Зине за сметаной. Потому что у Зины сметана настоящая, ложка стоит.
Соседка Валентина Ивановна, встретив её у подъезда, всплеснула руками.
– Нин, ты чего такая? Бежишь, как на свадьбу.
– Андрюша приезжает, – сказала Нина Павловна и не смогла сдержать улыбку.
Улыбка получилась такая, что Валентина Ивановна тоже заулыбалась, хотя еще ничего не поняла.
– Из Москвы? Ой, надо его повидать! Я приду, ладно? С Петровичем приду. И Тамару позову, она же его маленьким нянчила, помнишь?
– Приходи, конечно, приходи. К обеду. Только он на один день, Валя. Один день всего.
– Ну и что, что один. Один это тоже день. Главное, чтоб приехал.
Ночью с пятницы на субботу Нина Павловна почти не спала.
Лежала, смотрела в потолок и думала, не забыла ли она чего.
В пять утра встала, поставила тесто.
В шесть уже жарила драники.
В шесть тридцать поняла, что забыла купить хрен, а без хрена холодник это не холодник, и побежала к Зине. Благо Зина живет через дом и всегда встаёт рано.
В семь сорок две поезд из Минска прибыл на маленькую станцию под Витебском с точностью, которой могли бы позавидовать швейцарские часы.
Из четвёртого вагона, щурясь от утреннего солнца, вышел высокий мужчина в темной куртке, с одним рюкзаком за спиной.
Нина Павловна стояла у фонаря и сначала его не узнала. Потом узнала и тихонько ахнула.
Он подошёл, обнял.
– Мам.
– Андрюша.
Больше ничего не сказали. И не надо было.
Дома её уже ждал первый сюрприз. То есть не её, а Андрея. Он только разделся, только сел за стол, и тут же:
– Мам, я ж только что с поезда. Дай хоть умоюсь.
– Умывайся, я пока подогрею. Ты драники любишь горячие.
Он умылся. Сел. Перед ним появилась тарелка драников, потом миска холодника, потом блюдце с огурчиками, потом еще тарелка с котлетами.
– Мам.
– Что?
– Это же завтрак.
– Ну да. А что?
– Я столько за неделю не съедаю.
– А ты не торопись. Я никуда не спешу.
Он засмеялся. Первый раз за пять лет она услышала, как он смеётся. Не по телефону, а вот так, рядом, в своей маленькой кухне, где пахло жареным луком и яблоками.
В десять пришла Валентина Ивановна с Петровичем.
Петрович принёс настойку. Настойку он делал сам и считал, что человек, не попробовавший его настойку, человеком считаться не может.
– Андрюха! Ну ты вырос! Ну ты московский стал! Дай я тебя обниму, ч. ерт городской.
– Дядь Петь, я и так высокий был, я давно не расту уже.
– Это ты так думаешь. А я тебя вот таким помню. Во! По колено.
В одиннадцать пришла Тамара. Тамара принесла пирог. Пирог был с капустой, и Нина Павловна слегка поморщилась, потому что у неё в духовке уже стоял свой, с яблоками, но виду не подала.
– Тамар, ну зачем ты, я ж напекла.
– Так твоего мало будет. Ты ж на одного готовила, а нас вон сколько.
Андрей сидел во главе стола и смотрел. Он давно так не сидел: чтобы вокруг люди, и все знают, как его звали в третьем классе, и как он сломал руку, упав с яблони у Петровича. Как целовался с Леночкой Дроздовой у школы за гаражами, и тогда вся улица обсуждала это две недели.
– Ну а женишься-то когда? – спросила Валентина Ивановна, как будто между прочим, как будто это вопрос про погоду.
Нина Павловна замерла с половником в руке. Она ждала этого вопроса целый день. Готовила его, как готовят коронное блюдо. И вот Валька, Валька-балаболка, забрала его себе.
– Валь, ну ты чего сразу, – сказала Нина Павловна.
– А чего? Парню тридцать четыре. Мать одна. Я что, не правильно спрашиваю?
Андрей улыбнулся, отпил настойки и сказал:
– Тёть Валь, как найду такую же, как мама, так сразу.
Все засмеялись.
Нина Павловна тоже засмеялась, но как-то так, чтобы не заплакать.
После обеда Петрович с Андреем пошли во двор курить, хотя Андрей не курил, но пошёл за компанию.
Валентина Ивановна с Тамарой остались помогать с посудой. Нина Павловна мыла, они вытирали.
– Нин, а ты ему скажи, – тихо сказала Тамара. – Про сердце. Про то, что прихватывало в феврале.
– Не буду я говорить. Чего пугать ребёнка.
– Какой он ребёнок, Нина. Он мужик уже.
– Он мне ребёнок.
Тамара ничего не ответила, только вытерла тарелку особенно тщательно.
В четыре часа Нина Павловна повела Андрея гулять.
Показала, где построили новый магазин, где спилили старый тополь у школы, где открыли кафе с непонятным названием.
– “Барбарис”, – прочитал Андрей. – Это что, чай?
– Это они так называются. Кофе там продают. Я не была, дорого.
– Пойдём.
– Да зачем, Андрюш.
– Пойдем, мам.
Они сели за маленький столик у окна. Андрей заказал ей капучино и пирожное. Нина Павловна держала чашку обеими руками, как будто грелась, хотя кофе уже остыл, потому что она всё забывала пить. Смотрела на сына.
– Мам, а ты вообще как тут?
– Нормально. А что?
– Не скучно?
– Чего мне скучать. Огород. Валька. Мурка. Сериал по вечерам.
– Понятно.
Он смотрел в окно. На улице шёл какой-то мужичок с авоськой. Авоська была старая, советская, и Андрей вдруг подумал, что в Москве он не видел авосек уже лет десять. А может, и больше. Может, никогда не видел.
– Мам.
– Что, сынок?
– Ничего. Так.
В семь они уже снова сидели дома, и Нина Павловна заворачивала ему в дорогу. Котлеты в контейнер. Пирог в бумагу. Огурчики в банку, банку в пакет, пакет в другой пакет, потому что вдруг протечет.
– Мам, я не довезу.
– Довезешь. Это ж не сутки ехать. До утра доедешь.
– У меня в Москве холодильник не пустой, мам.
– Не пустой, а домашних вкусностей нет. Так что не спорь.
Она запихивала ему еду так, будто он уезжал не в Москву, а в дальнюю командировку. И, может быть, для неё это было одно и то же.
В девять они пошли на вокзал.
Шли молча. Она держала его под руку, как маленького. Он замедлял шаг, потому что она не успевала.
На перроне было пусто. Только дежурный в оранжевом жилете и пара парней с пивом у дальнего фонаря.
– Мам, ты иди. Холодно же.
– Ничего. Я постою.
– Мам.
– Андрюш.
Поезд подошел бесшумно, как будто стеснялся. Андрей обнял её. Долго. Потом еще раз. Потом залез в вагон.
Он сел у окна.
Нина Павловна стояла на перроне в своём сером пальто, в платке, который повязала ещё утром, и махала ему рукой.
Махала и улыбалась. И от этой улыбки у Андрея сделалось внутри что-то такое, чего он не мог назвать словами, и хорошо, что не мог, потому что слова бы всё испортили.
Поезд тронулся.
Она пошла рядом с вагоном несколько шагов, пока могла.
Потом остановилась.
Потом стала маленькой.
Потом совсем маленькой.
Андрей сидел и смотрел в окно ещё долго после того, как перрон закончился, и пошли поля и огни маленьких домов вдоль путей.
В руках он держал тёплый ещё свёрток с пирогом. Пирог пах яблоками и корицей, и чем-то ещё, чего в Москве не купишь ни за какие деньги.
Он достал телефон. Подержал в руке. Положил обратно в карман.
Потом снова достал и снова положил.
За окном проплывала ночь. И в этой ночи, где-то далеко, в маленькой кухне со скатертью в цветочек, женщина в сером пальто сняла платок, села на табуретку и долго гладила кошку Мурку, ничего ей не говоря.
А что Андрей решил той ночью в вагоне, не знал пока никто. Даже он сам.