Глава 12
Банк позвонил Анне во вторник, в начале одиннадцатого. Михаил был в детском саду в Солнечном, на втором этаже, где клали стяжку, когда у него зазвонил телефон. Анна.
— Линию по саду заморозили, — сказала она. Без «привет». — Сегодня утром. Кредитный менеджер звонил, тот, новенький. Говорит, пересмотр условий. Временно.
— Как заморозили? У нас договор. У нас график выборки.
— Был график. — В трубке слышно было, как Анна листает бумаги. — Я спросила, надолго ли. Он мямлит: решение не его, сверху. Рекомендовали приостановить до выяснения. Чего выяснять, он сам не знает. Или знает и не говорит.
Михаил стоял на голой стяжке, среди вёдер и мешков, и смотрел, как рабочий ровняет свежую стяжку. В пятницу бригаде аванс. На той неделе платить за блоки, заказ уже ушёл, машина придёт. Кассу он держал на этой банковской кредитной линии, как все держат. Своих денег хватило бы недели на две, не больше.
— Я приеду, — сказал он. — К двум. Собери все бумаги по линии, договор, график, переписку. Поедем в банк вместе.
Он убрал телефон. К нему уже шёл бригадир, Степаныч, мужик за пятьдесят, с Михаилом ещё с первого объекта. Вытер руки о штаны.
— Алексеич, чего хмурый. Стяжку приняли, всё ровно.
— Ровно, ровно. — Михаил отвёл его в сторону, к проёму окна. — Степаныч, слушай. Может, выйдет задержка с деньгами. Не сильная, на неделю-другую. Банк мутит.
Степаныч помолчал, поглядел на своих парней, которые таскали мешки.
— Аванс-то в пятницу будет?
— В пятницу будет. Своими закрою. Дальше пока не знаю.
— Ты мне честно скажи, Алексеич, я людям передам как есть. У Кольки баба на сносях, ему кровь из носу надо. Витёк сына в институт в этом году тянет, платно. Им неделя-другая не пустяк. — Степаныч смотрел прямо, без упрёка. — Но мы тебя знаем. Ты не Власов, у которого по три месяца ждут и в суд бегают. Ты отдашь. Так?
— Отдам, Степаныч. Слово.
— Ну и добро. Передам, чтоб не дёргались. — Бригадир хлопнул его по плечу и пошёл к своим.
Михаил смотрел ему вслед. «Ты не Власов». Сказано было в похвалу. А осело как-то иначе. Колька с женой на сносях, Витёк с сыном-студентом, ещё шесть человек, и все они в пятницу придут к нему за деньгами, заработанными честно, на стяжке, на блоках, на холоде. А денег этих нет, потому что один человек на горе снял трубку и сделал один звонок.
В банке их продержали в коридоре сорок минут. Кредитный менеджер, тот самый новенький, в галстуке не по размеру, разговаривал, глядя в монитор, а не на них.
— Понимаете, Михаил Алексеевич, формально всё в рамках, — говорил он. — В договоре есть пункт, банк вправе приостановить выборку при пересмотре риск-профиля заёмщика.
— Какой у меня риск-профиль. Я три года без единой просрочки.
— Я понимаю. Я этого пункта не писал и решения не принимал. — Менеджер понизил голос. — Мне его спустили. Сверху. Я вам больше скажу, я таких приостановок по чистым клиентам не видел. Но я человек маленький.
— Кто наверху?
— Этого я не знаю, Михаил Алексеевич. Правда не знаю. — Он отвёл глаза. — Знаю, что звонок был. Не из банка.
— У меня муниципальный контракт, — сказал Михаил. — Сад сдавать к сентябрю, к учебному году. Сорву срок — штрафы, и в реестр недобросовестных исполнителей попаду, и больше меня ни на один конкурс не пустят. Вы это понимаете? Из-за вашего «пересмотра» меня вычеркнут из профессии.
— Я понимаю. — Менеджер сцепил руки на столе, посмотрел на них, не на Михаила. — Я вам сочувствую, честное слово. Я бы вам эту линию хоть сейчас разморозил, вы клиент мечты. Но мне за это голову снимут. Не я решаю.
Михаил хотел сказать ещё, поймал на себе взгляд Анны и не сказал. Толку кричать на человека, которому самому стыдно.
Анна сидела рядом, держала на коленях папку с договором, не раскрывала. На улицу вышли молча. Анна остановилась на ступеньках, под козырьком, где не задувало.
— Не из банка, — повторила она. — Звонок был не из банка.
— Я понял, Аня.
— Это Власов.
Михаил не ответил. Они стояли на ступеньках, мимо шли люди со своими делами, а у него в голове складывалось ровно то, о чём предупреждал Борис Наумович ещё осенью: второй удар придёт тише первого. Не комиссия, не анонимка. Один телефонный звонок нужному человеку, и стройка встаёт сама, без шума, без следов. Не подкопаешься.
***
К Борису Наумовичу Михаил поехал на следующее утро, без звонка. Старик жил за городом, в Минино, в доме, который построил себе сам тридцать лет назад и с тех пор не переезжал, хотя мог бы давно в коттедж на горе, не хуже власовского.
Борис копался в гараже, в железе, в фуфайке поверх рубашки. На Михаила глянул из-под очков, по лицу прочёл, что не в гости.
— Встало что-то, — сказал Борис.
— Банк заморозил линию по саду. Вчера. Тихо, без причины.
— Садись. — Борис вытер руки ветошью, сел на табурет, кивнул на второй. — Рассказывай.
Михаил рассказал. Про линию, про менеджера, про звонок не из банка. Борис слушал, не перебивал, вертел в пальцах гайку.
— Власов, — сказал он, когда Михаил закончил. — Можешь не гадать. Я тебе осенью говорил, помнишь. Первый раз он тебя анонимкой попробовал, в лоб, не вышло. Теперь он умнее зашёл. Звонит банкиру, банкир звонит другому банкиру, и всё. Тебе никто ничего не предъявит, предъявлять нечего. Просто у тебя денег нет, а у людей твоих в пятницу зарплата.
— И что мне делать?
— А вот это, Миша, вопрос. — Борис положил гайку на верстак. — Я тебе скажу, как есть, без утешения. Власов тебя пересидит. У него этих линий, банков и звонков на двадцать таких, как ты. Сад встанет, сроки сорвёшь, штрафы, репутация. Бригада через месяц разбежится, людям семьи кормить, они тебя поймут, но уйдут. И останешься ты с недостроенным садом и с фамилией, про которую в городе скажут: брался, не потянул. Вот тебе вся арифметика.
Михаил молчал. За окном гаража стоял на колодках старый «москвич», который Борис чинил, наверно, лет десять, для удовольствия.
— Чем отбиваться будешь? — спросил Борис.
— А если есть чем? — сказал Михаил.
Борис посмотрел на него долго.
— Есть чем, — сказал он. — На Власова есть чем. Вон оно что.
— Может, и есть.
— Откуда?
— Это не моё, чтоб рассказывать. Чужая беда. Мне её в руки отдали.
Борис покивал, медленно. Достал из кармана фуфайки папиросы, давно не курил, держал так, для рук, как отец в больнице держал газету.
— Слушай меня, — сказал Борис. — Я тебе не отец, отцу твоему дай бог поправиться, я тебе чужой старик. Советовать не буду, ты взрослый. Скажу только, что сам видел за свою жизнь. У нас тут многие так поднимались: нашёл на человека грязь, прижал, и человек твой. Удобно. Один раз прижал, второй, и привык. И вот сидишь ты уже большой, богатый, и весь твой бизнес держится не на том, что ты строишь, а на том, что ты на кого знаешь.
Он помолчал, повертел гайку.
— Был у меня товарищ, в девяностые, Лазарев Володя. Начинали вместе. Володя умный был, хваткий. Завёл себе тетрадку, кто кому должен, кто что украл, у кого что в шкафу. И пошёл этой тетрадкой работать. За пять лет поднялся, меня обогнал втрое. Особняк, охрана, депутаты к нему ездили. А потом я к нему как-то заехал, посидеть по-стариковски. И вижу: он в собственном доме шторы не открывает, в окно боится подойти. Каждого человека за столом взглядом щупает, кто продаст. Жена от него к тому времени уехала, дети не звонят. Сидит мужик в особняке один, при всех своих тетрадках, и боится. Через год его и не стало, сердце. Пятьдесят с небольшим. — Борис посмотрел на Михаила. — Я на его похоронах стоял и думал: вот человек всё имел и ничего не нажил. А тетрадки его кому-то достались, и кто-то ими дальше работает. Оно ж не пропадает, это ремесло. Из рук в руки.
— Власов так и поднялся, — сказал Михаил.
— Власов так и поднялся, — кивнул Борис. — Ты на него этим же самым пойдёшь, ты с ним на одну доску встанешь, Миша. Чем побьёшь его, тем и станешь. Оружие, оно к рукам прирастает, потом не отмоешься.
— Он мне стройку валит. Отец в больнице. Мне что, опустить руки и ничего не делать?
— Нет, — сказал Борис. — Подумай головой, не обидой. У тебя обида сейчас за рулём, а это плохой шофёр. — Он встал, давая понять, что разговор кончен. — За линией завтра ещё раз сходи, не в свой банк, в другой. Может, и без грязи решится. А ту папку, чью бы ни была, в стол положи и не трогай, пока обида за рулём. Решишь на холодную голову, тогда и решай.
— Спать спокойно дороже денег, — сказал Михаил. — Так?
— Это отец твой так говорит. — Борис впервые за разговор чуть улыбнулся. — Хороший у тебя отец. Слушай его, а не меня.
Михаил ехал из Минино в город по разбитой дороге, мимо дач, мимо снега, который оседал в полях грязными островами. Борис ничего ему не запретил и ничего не разрешил. Поставил перед ним и арифметику, и Володю Лазарева с его тетрадками, и оставил выбирать самому. От этого было только тяжелее. Запретил бы старик прямо, было бы на кого злиться и кого не послушать.
***
Два дня Михаил пробовал по-честному. Обзвонил три банка. В одном не брали трубку, в другом обещали рассмотреть за месяц, в третьем назначили встречу на следующую неделю, и то без обещаний. Поехал к поставщику блоков, просил отсрочку, тот развёл руками: рад бы, но у меня у самого кассовый разрыв, мне самому платить. Прикинул, у кого занять под честное слово на пару месяцев. Под такие деньги под честное слово не давал никто, а в залог у Михаила была только машина.
Своих денег на пятницу бригаде хватало впритык. На блоки на той неделе уже нет. Дальше пустота. Чистые двери, в которые Михаил стучался, открывались на «через месяц», а месяца у него не было.
Вечером в четверг он сидел в офисе на Предмостной один. Анна ушла в семь, считала что-то своё, прощаясь, сказала: «Завтра придумаем», и ушла. Михаил посидел над сметами, поперекладывал цифры так и сяк, цифры не складывались.
Он взял телефон, нашёл в нём «Папа». Раньше в такие минуты он звонил отцу, не за советом даже, отец советов не давал, а чтоб услышать спокойный голос, который скажет: руки есть, голова есть, разберёшься. Палец завис над вызовом. Отец в палате у окна, с проводами на груди, ему нельзя волноваться, доктор сказал. А и позвонил бы, что он отцу скажет? «Бать, у меня на Власова есть бумаги, я думаю его прижать». Отец, который двадцать лет назад от грязной доли ушёл к верстаку. Отец, который про это самое всю жизнь ему говорил. Это был единственный человек, у которого Михаил спросил бы. И единственный, кому он не мог про это сказать. Он убрал телефон.
Он выдвинул нижний ящик. Достал папку Зимина, развязал бечёвку. В этот раз прочёл не наискосок, а до конца, каждую бумагу. И понял, что у него в руках.
Большую часть он не понимал, экономика двадцатилетней давности, проводки, активы, фирмы с забытыми названиями. Но две бумаги были понятны и без юриста. Они были написаны рукой Власова, той самой, с длинным хвостом. В одной Власов расписывал, как перевести активы на сторону, чтоб не достались кредиторам, и кому какую роль играть. Во второй, позже, объяснял, почему под всем должна стоять подпись Зимина, а не его. Не «мы решили», а «пусть Паша подпишет, он партнёр, ему и отвечать». Своей рукой. Спокойно, по-деловому, как пишут разнарядку на материалы.
Это была не просто старая беда чужого человека. Это было то, чего Власов боится двадцать лет. Срок по делу давно вышел, посадить Власова уже нельзя. Но в городе, где Власов строит детские сады по госконтрактам, где его пускают на торги, где банки звонят за него, такая папка стоила дороже любого приговора. Один разговор. «Сергей Палыч, у меня есть то, за что сел Паша Зимин. Отзови банк. И мы оба живём дальше, каждый при своём».
Не месть. Не уничтожить. Просто отбиться. Просто чтобы он отстал. Михаил повторил это себе и понял как легко рука уже потянулась к телефону.
Он не услышал, как открылась дверь. Анна вернулась за зонтом, забытым на батарее. Остановилась у порога. Папка лежала раскрытая на столе, телефон в руке Михаила, и по его лицу она прочла всё, прежде чем он успел сказать слово.
— Ты ему звонить собрался, — сказала Анна.
— Аня.
— Звонить. Власову. С этой папкой. — Анна закрыла за собой дверь, прошла к столу, посмотрела на раскрытые бумаги, на телефон. — Договориться. Я угадала?
— Я не уничтожать его собрался, — сказал Михаил. — Я отбиться. Он мне стройку валит, мне людей кормить. Я ему: отзови банк, и всё, расходимся. Он сам так делает каждый день.
— Он сам так делает каждый день, — повторила Анна. — Ты себя слышишь?
Михаил положил телефон. Встал.
— А что мне делать, Аня? Ты скажи. Сад встанет, бригада уйдёт, отец в больнице с сердцем, а я тут с чистыми руками сижу и любуюсь, какой я честный. Власов чистоту мою в гроб вколотит и спасибо не скажет.
— Я тебе скажу, что будет. — Анна села на край стула. — Сейчас это «только отбиться». Один звонок, один раз. Потом будет ещё один, на другого, кто тебе дорогу перейдёт. Тоже «только отбиться». Потом ты заведёшь себе человека, который такие папки собирает, как Гудков у Власова. Потом у тебя будет сейф, и в сейфе по алфавиту. А потом я приду к тебе домой, а ты будешь по телефону кому-то про погоду и про детей, тихо, вежливо, и человек на том конце будет чуть не плакать. Я это видела, Миша. Я от этого ушла. Я к тебе пришла, потому что ты был другой.
— Я и есть другой.
— Пока папка в столе. — Анна встала. — Возьмёшься за неё, и через год тебя от Власова будет не отличить. Только моложе.
— Так что, сдаться и пусть он меня валит?
— Не знаю, — сказала Анна. — Может, и потеряешь сад. Может, скажут, не потянул. Переживёшь. Сад отстроишь другой. А с этой папкой ты отстроишь не сад. Ты отстроишь себе нового себя, и он мне не понравится.
— А Зимин? — Михаил кивнул на бумаги. — Там же правда. Человек сел ни за что, всю жизнь под откос, дочь без отца росла. Я что, должен эту правду в столе сгноить, чтоб самому чистеньким ходить? Ей, Юлии, я что скажу? Спасибо, мол, забрал и спрятал?
— Заслужил Зимин правду, — сказала Анна. — И дочь его заслужила. Только ты сейчас не про Зимина думаешь, Миша. Ты про банк свой думаешь. Был бы ты про Зимина, ты бы эту папку понёс куда Зимин с дочкой скажут. В суд, в газету, людям, прокурору, не знаю куда. Открыто. Чтоб правда вышла, для них. А ты её Власову нести собрался. Тихо. Чтоб он тебе банк отпустил. — Она помолчала. — Это не правда наружу. Это сделка под столом. Ты бедой Зимина за свой кредит расплатиться хочешь. Тогда уж не прикрывайся Зиминым.
Михаил открыл рот и закрыл. Возразить было нечего: она назвала вслух то, что он сам от себя прятал за словом «отбиться».
Они стояли друг напротив друга, между ними стол, на столе раскрытая папка и старый калькулятор. За окном по Предмостной ползли фары, поднимались по потолку и гасли.
— Решай, — сказала Анна. — Только реши вот что сначала. Если ты этой папкой завтра прижмёшь Власова, ты прижмёшь его без меня. Я считать это не буду и рядом стоять не буду. Я в ту жизнь не вернусь. Даже с тобой.
Михаил не ответил. Любой ответ был бы или ложью, или обещанием, которого он сам ещё не мог дать.
Анна постояла, ждала. Он молчал. Тогда она взяла зонт, повернулась и пошла к двери.
— Аня.
Она не обернулась. Дверь закрылась тихо, без хлопка. На лестнице застучали её шаги, быстрые, и стихли внизу.
Михаил подошёл к окну. Увидел, как она вышла из подъезда, перешла Предмостную, не оглядываясь, подняла зонт, хотя дождя не было, просто чтоб руки были заняты. Он мог открыть окно и окликнуть. Мог сбежать вниз. Стоял и смотрел, пока она не свернула за угол.
Михаил остался один. Папка лежала раскрытая, почерком Власова кверху. Телефон лежал рядом. В офисе было тихо, только за стеной у соседей бубнил телевизор.
Он сидел и слышал разом несколько голосов. Степаныча: «Ты не Власов, ты отдашь». Бориса: потом руки не отмоешь. Анны на лестнице, удаляющиеся шаги. И отца, который не сказал ничего, потому что Михаил так и не набрал его номер. Все они тянули в одну сторону. А в другую тянула одна простая вещь: завтра пятница, послезавтра суббота, а через неделю встанет всё, что он строил три года.
Михаил придвинул папку, посмотрел на номер Власова, который знал наизусть ещё с тех пор, как работал у него. Палец лёг на экран.
Следующая глава: