Глава 13
Михаил так и не нажал на вызов.
Он просидел над телефоном, наверно, час. Номер Власова горел на экране, палец лежал рядом. Один раз он экран погасил, потом зажёг снова, и номер был на месте. А звонка не было.
Под утро он понял, почему не звонит, и дело было не в Ане и не в Борисе, и даже не в отце. Дело было в том, что, нажав вызов, он перестал бы быть тем, кому Юлия Зимина оставила папку. Стал бы тем, кто эту папку пустил в ход. А разница между этими двумя людьми была вся его жизнь.
Михаил завязал бечёвку на старый узел, убрал папку в нижний ящик, повернул ключ. Телефон положил в карман. Выключил лампу и поехал домой, по пустой Предмостной, мимо фонарей.
В пятницу он закрыл бригаде аванс своими деньгами, до копейки, выгреб всё, что было на личном счету и в столе. Степаныч пересчитал, кивнул.
— Передам, что Алексеич слово держит, — сказал он. — Это дорогого стоит. Сейчас мало кто так делает.
— Дальше будет тяжело, Степаныч. Не скрою. Может, придётся притормозить с садом, пока с банком не решу.
— Решай. Мы подождём, сколько сможем. Ты ж нас не кидал ни разу.
После пятницы у Михаила на счету было пусто. На блоки на той неделе уже не было. Сад он не бросил, но и тянуть его было нечем, и честные двери все были закрыты до «через месяц». Он сделал то, что считал правильным, и за это теперь мог потерять и сад, и имя строителя, который не срывает сроки.
Анна вышла на работу на следующий день, как ни в чём не бывало. Сели за сметы, считали, говорили про блоки, про график, про то, чем закрыть кассу. Про тот вечер ни она, ни он не сказали ни слова. Она не спросила, звонил ли он Власову. Он не стал говорить сам, потому что это выглядело бы так, будто он ждёт за это награды. Между ними легло вежливое, ровное, рабочее ощущение, и это было хуже, чем если бы она ругалась. Вечером она уехала к себе, не осталась. И во вторник к себе. Михаил не знал, как через это переступить, и пока не лез.
Один раз он не выдержал. В среду, когда уже собрались уходить, сказал ей в спину:
— Я не позвонил, Аня. Папка в столе. Я её не трогал.
Анна остановилась у двери. Не обернулась сразу.
— Я знаю, — сказала она. — Я бы по тебе увидела, если б позвонил. — Помолчала. — Ты не за похвалой это говоришь?
— Нет. Просто чтоб ты знала.
— Хорошо, что не позвонил. — Она обернулась, и в лице у неё было что-то, чего не было все эти дни, но и прежнего тепла ещё не было. — Только ты пойми, Миша. Я не за то, что ты не позвонил. Я за то, чтоб тебе это и в голову больше не приходило. А оно тебе пришло, и легко пришло. Вот что я в четверг увидела и забыть пока не могу. Дай мне время.
Она ушла. Михаил остался думать, что любить чистого его было легко, а полюбить с этой трещиной внутри, которую теперь видели оба, ещё надо суметь. И ей, и ему.
Он не знал и того, что в эти самые дни в стеклянном здании на правом берегу, под вывеской «Власов-Девелопмент», земля уже пошла трещинами. Сама. Без единого его звонка.
***
Сергей Власов почуял неладное по мелочи.
Геннадий Лаврентьев, компаньон, с которым они держали холдинг двенадцать лет, второй человек в деле, отвечавший за финансы и за нужные знакомства, перестал брать трубку с первого звонка. Раньше брал сразу, даже из-за границы, даже ночью. А тут стал перезванивать через час, через два, с дороги, из машины, коротко. Дела, Серёжа, замотался.
В прошлый четверг они должны были вместе ехать к застройщику в Северный, договаривались за неделю. Гена не приехал, прислал водителя с бумагами и смс: «Подменишь меня, дела навалились, я тебе доверяю». «Я тебе доверяю» от Гены, который сам никому ничего не доверял и каждую запятую перепроверял по три раза. Сергей тогда удивился, а сейчас, задним числом, всё складывалось одно к одному.
Сергей знал Гену двенадцать лет и читал его, как открытую книгу. Гена бегал. От чего-то бегал, ещё не разобрать от чего, но бегал, это Сергей чуял нутром, как старый зверь чует, что в лесу что-то не так, ещё не видя и не слыша.
Он вызвал Гудкова.
— Что у Лаврентьева? — спросил Сергей. — Гена от меня бегает. Узнай.
Гудков, юрист, человек гладкий и серый, всегда знавший чуть больше, чем говорил, на этот раз помедлил с ответом дольше обычного.
— Сергей Палыч, ходят разговоры, — сказал Гудков. — Я хотел вам доложить, искал случай. По садику на Взлётке и по школе в Солнечном слухи, будто заинтересовалась контрольно-счётная. Не официально пока. По коридорам.
— По коридорам у нас всегда чем-нибудь интересуются. Не первый год.
— В этот раз не так, — сказал Гудков. — В этот раз называют суммы и фамилии. И, говорят, документы поднимают, старые. По распределению подрядов. С того ещё года, как мы садик через свою же фирму подряжали.
— Через свою же фирму много кто подряжал.
— Много. Только не у всех эта фирма записана на жену прораба и не у всех смета вдвое от рыночной. — Гудков говорил, глядя в стол, ровно, аккуратно. — Я вам тогда говорил, Сергей Палыч, помните, что так чисто не пройдёт, что надо хоть конкурс рисовать поприличнее. Вы сказали, не учи, само устаканится. Оно и устаканилось, на семь лет. А теперь, видать, достали.
— Ты мне это к чему сейчас вспоминаешь, Гудков? — Сергей посмотрел на юриста. — Поучать пришёл?
— Никак нет. — Гудков чуть отодвинулся вместе со стулом, неприметно, на ладонь. — Я к тому, что готовиться надо. Документы посмотреть, где что подчищать. И, Сергей Палыч, я ведь только документы вёл, по вашему указанию. Решения не я принимал. Это я на всякий случай говорю. Чтоб мы друг друга понимали.
Сергей понял. Понял очень хорошо. Его юрист, его серый, гладкий Гудков, который двенадцать лет всё про холдинг знал и всё подписывал, уже примеривался, как в случае чего отползти в сторонку и оказаться человеком, который «только бумаги вёл по указанию». Крысы чуют воду в трюме раньше капитана.
— Иди работай, — сказал Сергей. — И язык за зубами держи. Понял?
— Понял, Сергей Палыч. Само собой.
Гудков ушёл, тихо прикрыв дверь. Сергей встал, прошёлся по кабинету. За стеклом лежал город, серый, в дымке от мороза. Он строил в этом городе двадцать лет. Полгорода стояло на его бетоне. И полгорода знало, как этот бетон ложился: где конкурс был настоящий, а где нарисованный под своих.
— Гена это знает, — сказал Сергей в пустой кабинет, сам себе. — Гена потому и бегает. Он первый узнал и первый ноги делает.
Лаврентьев приехал сам через два дня, без предупреждения, что было на него не похоже ещё больше, чем неотвеченные звонки. Зашёл в кабинет, сел, не дождавшись, пока предложат, положил перед Сергеем тонкую папку.
— Серёжа, я выхожу, — сказал Лаврентьев. — Из холдинга. Свою долю переоформляю. Тут всё готово, тебе только подписать. Цена хорошая, не обижу, по-честному.
Сергей не притронулся к папке.
— С чего вдруг, Ген? Двенадцать лет.
— Устал. Возраст. Хочу к морю, к внукам. — Лаврентьев смотрел ровно, и в этом ровном взгляде Сергей видел всё. — Серёжа. Мы взрослые люди. Я тебе по-дружески: не держи долю, и сам выходи, пока цена есть. Скоро её не будет.
— Это ты к чему?
— Ты сам знаешь к чему. — Лаврентьев понизил голос, хотя в кабинете были одни. — Поднимают конкурсы за пять лет. Все. И садик, и школу, и набережную. Найдут, не сомневайся, там есть что найти, ты не хуже меня знаешь. Кому-то за это отвечать. Я в свои годы отвечать не хочу и не буду. Я выхожу чистым. И тебе советую то же, по старой дружбе.
Сергей смотрел на компаньона, с которым двенадцать лет ел из одной тарелки, ездил в одни бани, крестил детей. С Геной они подняли холдинг с двух вагончиков и старого крана. Гена сидел у него на свадьбе сына, тамадой назначил себя сам, говорил тост про мужскую дружбу, которая дороже денег, и весь стол хлопал. Сергей дал ему долю не по бумагам сначала, а на словах, по рукопожатию, потому что Гене верил, как мало кому. И впервые за эти двенадцать лет видел его насквозь до самого дна. Гена не уставал и не рвался к внукам. Гена спасал свою шкуру и сбрасывал балласт. Балластом был Сергей.
— Бросаешь, значит, — сказал Сергей. — В тяжёлый момент. Партнёр.
— Я не бросаю. Я выхожу из дела, это разные вещи. — Лаврентьев пожал плечами. — И знаешь, Серёжа, кому-кому, а тебе на слово «бросаешь» обижаться не к лицу. Ты вспомни, с чего ты начинал и кем. Я ж тебя не вчера узнал. Я двенадцать лет рядом, я видел, как ты с людьми расходишься, когда они тебе больше не нужны. Не я это придумал, Серёжа. Я у тебя научился.
Эти слова повисли в кабинете. Сергей не ответил. На секунду, против воли, в памяти всплыло чужое лицо в очках, серьёзное, всегда серьёзное, и тут же он отогнал это воспоминание, загнал обратно, куда загонял двадцать лет. Не время. Не сейчас.
— Подпиши, — сказал Лаврентьев и подвинул папку ближе. — И давай разойдёмся по-человечески. Мы хорошо поработали.
***
После ухода Лаврентьева Сергей долго сидел один.
Холдинг без Гениной доли и Гениных связей был уже не той крепостью, что вчера. Гена уносил с собой не только деньги, он уносил телефонную книжку, в которой были все нужные люди: банки, администрация, проверяющие. Половина этих людей звонила Сергею потому, что за Сергеем стоял Лаврентьев. Без Гены телефоны замолчат. Тот же банк, который на прошлой неделе по одному звонку придушил какого-то строителя, не пустившего «дочку» Сергея на конкурс, теперь сам не возьмёт трубку, едва запахнет жареным. Деньги, связи, звонки, которыми Сергей двадцать лет гнул людей под себя, держались, оказывается, не на нём. На Гене. Эти подпорки можно было выдернуть из-под него так же легко, как он сам выдёргивал их из-под других.
Этого строителя, Сергей вспомнил мельком, без интереса. Тихонов. Лёхин сын. Прижали мальчишке банк за то, что полез не в своё, и хорошо, поделом. Сергей и не подумал, что банк, который душит мальчишку по его, Сергея, звонку, и банк, который сегодня не берёт трубку у самого Сергея, — это один и тот же холодный механизм, и работает он всегда на того, кто сильнее. А сильным Сергей переставал быть прямо сейчас, и пока ещё этого не знал.
Дома было не легче, чем в холдинге.
Ирина встречала ужином, как всегда, и, как всегда, не спрашивала. Артём просил денег на новую затею, что-то с автомойками, «пап, верное дело, все вкладываются». Сергей дал, чтоб отстал, и поймал себя на мысли, что даёт уже не глядя, лишь бы не разговаривать. А Лиза за стол не вышла. Сказала что занята.
Лиза изменилась с той зимы, и Сергей это видел, хоть и не придавал значения. После того дня, когда он, заехав за ключами, застал её в своём кабинете, она стала другой. Тогда она стояла посреди кабинета и сказала, искала ножницы, большие, для ватмана. Он не придал значения, взял свою жестяную банку с фотографией и документами, поставил на место, ножницы дал. Мало ли, дочь зашла за ножницами. А вот после этого она и перестала смотреть ему в глаза. Здоровается, отвечает, а в глаза не смотрит. Сергей списывал на возраст, на учёбу, на молодую дурь. Других объяснений искать не хотелось, своих забот хватало.
Он не знал, что Лиза в тот день успела прочесть.
Вечером он поднялся к ней. Постучал, вошёл. Лиза сидела за столом с ноутбуком, не обернулась.
— Ты чего к нам не выходишь, — сказал Сергей. — Заболела?
— Курсовую дописываю. Скоро защита.
— Защиту защитишь. Семья важнее. — Он постоял, не зная, куда деть руки. — Слушай, Лиз. Хочешь, машину тебе возьмём? Ты говорила, неудобно на автобусе на тот берег. Выбери какую.
Раньше она бы бросилась на шею. Теперь повернулась, посмотрела на отца спокойно, чужими глазами.
— Не надо мне машину, пап. Спасибо.
— Почему не надо? Все берут.
— Не все. — Лиза отвернулась к экрану. — Я доберусь как-нибудь. Сама.
Сергей постоял ещё, поискал, что сказать, не нашёл. Дочь, которая всю жизнь висела у него на шее и звала «папулей», теперь говорила с ним вежливо, как с гостем, и слово «сама» сказала так, будто оно для неё что-то значило, чего он не знал. Он вышел, прикрыл дверь. И с чего она такая, понять не мог. Списал на возраст. Возраст — удобная вещь, на него можно списать что угодно, лишь бы не искать настоящую причину.
Вечером Ирина застала его в кабинете, у тёмного окна, без света.
— Серёж, — сказала она от двери. — У нас что-то случилось?
Двадцать лет она не задавала этого вопроса. Двадцать лет молчала и накрывала на стол. А тут спросила, и Сергей понял по одному тому, что она спросила: видно уже так сильно, что чует даже та, которая приучила себя не чуять.
— Ничего, — сказал он. — Гена из дела вышел. Бывает. Перестроюсь.
— Гена? — Ирина помолчала. — Гена двенадцать лет из дела не выходил. С чего вдруг?
— С того, что устал. Иди спать, Ира. Я приду.
Ирина не ушла сразу. Взялась рукой за притолоку, постояла.
— Серёж, я не вчера вышла за тебя замуж, — сказала она. — Я не спрашивала тебя двадцать лет, ты знаешь. Ни про деньги, ни про дела, ни про то, отчего ты иногда среди ночи у этого окна стоишь. Я думала, так надо, так спокойнее. А сейчас гляжу на тебя и думаю: может, зря не спрашивала. Может, спроси я тогда, мы бы сейчас по-другому стояли.
— Тогда — это когда?
— Ты знаешь когда. — Она посмотрела на него. — Я одно имя за двадцать лет от тебя слышала во сне. Не моё. Паша. Кто такой Паша, Серёж, ты мне так и не сказал.
Сергей молчал. За окном горел город.
— Иди спать, Ира, — сказал он наконец. — Поздно. Нет никакого Паши.
Она постояла ещё, не поверив, он это видел, но спорить не стала, ушла. Двадцать лет привычки сильнее одного вечера тревоги. Сергей остался у окна. Внизу лежал город в огнях, его город, на его бетоне. Впервые за много лет смотреть на этот город сверху было не сладко, а тревожно, будто не он стоит над городом, а город копит на него что-то и скоро предъявит счёт.
Он отогнал и эту мысль. Снял трубку, набрал Аркадия Семёновича из управления, с которым двадцать лет решал вопросы по земле, с которым парился в бане и ездил на охоту. Аркадий Семёнович всегда брал сразу и всегда начинал с «Серёга, дорогой!». В этот раз взял после долгих гудков.
— Слушаю.
— Аркадий Семёныч, это Власов. Не отвлекаю?
— А, Сергей Викторович. — Не «Серёга, дорогой». «Сергей Викторович», по имени-отчеству, ровно, как с чужим. — Говорите.
— Да я по садику на Взлётке. Слышал, поднимают конкурсы. Хотел спросить, что да как, по-стариковски.
— Сергей Викторович, вы знаете, я в эти дела не вникаю, не моя епархия. — Голос у Аркадия Семёновича был гладкий и пустой, голос человека, который заранее решил ничего не говорить. — Если что, пусть юристы ваши с проверяющими работают, как положено. А мне звонить по таким вопросам не надо. Сами понимаете. Всего доброго.
В трубке пошли гудки. Сергей сидел и слушал их, как слушают что-то новое и нехорошее. Двадцать лет «Серёга, дорогой» и баня. Один звонок, и уже «не надо мне звонить». Аркадий Семёнович не вникал в дела не потому, что не вникал. Он вникал лучше Сергея и уже всё для себя решил: от Власова держаться подальше.
Сергей набрал ещё двоих. Один не ответил вовсе. Второй ответил коротко, сослался на занятость, обещал перезвонить и не перезвонил. Телефоны, на которых стоял холдинг, остывали один за другим, как остывает дом, из которого вынули котёл.
Утром в холдинг пришли.
Секретарь позвонила Сергею на личный, голос дрожал.
— Сергей Палыч, тут люди. Трое. С документами. Из контрольно-счётной палаты и ещё кто-то, я не разобрала. Спрашивают вас. Говорят, по садику на Взлётке и по школе. С вопросами. Я что им…
— Веди в переговорную, — сказал Сергей. — Чаю предложи. Я сейчас.
Он положил трубку. Посидел секунду. «Не таких видали, — сказал он себе. — Контрольно-счётная не прокуратура, это бумажки, проверка, отпишемся. Гудков отпишется. Разберёмся». Он встал, оглядел кабинет, как оглядывают перед боем. За стеной был тёмный, пустой теперь кабинет Гены, из которого вчера вынесли последнюю коробку. По коридору, мимо приёмной, тянулась тишина: телефоны, что вчера звонили без умолку, сегодня молчали, будто весь город разом узнал то, чего Сергей ещё не хотел признать.
Поправил галстук, как поправлял всю жизнь перед важным разговором, привычным движением, двумя пальцами. Рука чуть дрожала, и он на неё посмотрел с удивлением, будто чужую. Двадцать лет она не дрожала. Сергей сжал её в кулак, разжал, одёрнул пиджак и пошёл в переговорную, где его ждали трое с документами и где начиналось то, к чему он шёл двадцать лет, сам того не зная.
Следующая глава: