Глава 11
Витькин движок Михаил собрал сам, в воскресенье, в отцовском гараже. Разложил болты на ветоши, головка к головке, как учил отец, и собрал. С первого раза не завёлся, со второго схватил. Михаил постоял, послушал, как он работает на холостых, и заглушил.
В гараже без отца было пусто и гулко. Тот же верстак, та же лампа на проводе, те же банки с гайками, подписанные отцовской рукой: «м6», «м8», «разное». А хозяина нет. Михаил вытер инструмент, разложил по местам, как было. Витьке, соседу, ничего пока не сказал, движок оставил в боксе, под ветошью. Скажет, когда отец вернётся. Пусть отец сам и отдаст, его работа, не Михаила. Михаил только руки приложил.
В больницу он поехал прямо из гаража, в рабочей куртке, с руками, которые отмыл, а из-под ногтей солярка не ушла.
Отца к концу той недели перевели из реанимации в общую палату кардиологии. Шесть коек, окно во двор, запах лекарств и варёной каши. На соседней койке лежал дед, всё допытывался у медсестёр, когда дадут курить, и обижался, что не дают. Алексей лежал у окна, под капельницей уже не был, сидел, обложенный подушками. Лицо ещё серое, но не того цвета, что в ночь, когда его увозили на скорой.
— Собрал, — сказал Михаил вместо «здравствуй». — Витькин движок. Завёлся.
— С какого раза?
— Со второго.
— Растёшь. — Уголок рта у отца дрогнул. — Я тебя в твои годы со второго не учил. С пятого.
Михаил сел на табурет у койки. На тумбочке стояла банка облепихи, той самой, Анниной, мать принесла. Рядом лежали отцовские очки и старая газета, которую он не читал, а держал, чтоб руки были при деле.
— Доктор что говорит? — спросил Михаил.
— Говорит, повезло. Говорит, забудь про гараж и про тяжёлое. — Алексей повёл плечом. — Я ему: а жить-то с чего, доктор. Он не понял. Он молодой.
— Поживёшь и без гаража.
— Поживу. — Отец посмотрел в окно, во двор, где по серому снегу ходили вороны.
— Мать к тебе утром заходила? — спросил Михаил.
— Заходила. Плакала в коридоре, думала, я не вижу. А при мне бодрится, кроссворд принесла. — Алексей качнул головой. — Ты ей скажи, пусть так не убивается. Я ещё на тот свет не собрался. Полежу, починят, выйду.
— Скажу.
— И денег от тебя она брать не будет, и я не буду, ты это брось. У нас пенсия есть.
— Бать.
— Что «бать». На лекарства возьмём, и ладно, лекарства дорогие. А просто так не носи. Я тебя не для того растил, чтоб ты мне на старости в карман совал. — Алексей передохнул. — Лежу тут пятый день и думаю. Делать тут больше нечего, только думать.
Михаил молчал. Отец думал вслух редко, за всю жизнь раз пять, и каждый раз это стоило слушать.
— Был у меня друг, — сказал Алексей. — Давно. Паша Зимин. Мы втроём начинали, в девяностые: я, Паша и Серёга Власов. На стройке познакомились, мальчишками. Один котлован на троих, одна бытовка, один чайник.
Он замолчал, поглядел в окно, будто там, во дворе, за воронами, видел ту бытовку.
— Зимой бытовку не топили, грелись у одного рефлектора по очереди, — сказал Алексей. — Паша книжки читал при свечке, в очках своих. Серёга всё считал, на бумажке, кто кому сколько. А я железо тягал, мне думать было некогда. Молодые. Денег ни у кого, а смеялись много. Снимок где-то был, нас троих у первого объекта. Не знаю, цел ли.
Михаил про этот снимок ничего не знал. Подумал только, где он теперь и цел ли, и спрашивать не стал. Промолчал.
— Серёга пошёл в гору, — сказал Алексей. — Звал нас с Пашей за собой. Меня звал в долю, я тебе говорил. Я не пошёл, ты знаешь. А Паша пошёл. Паша был умный, с головой, не мне чета. Стал у Серёги партнёром.
— И что Паша?
Алексей помолчал. Поправил подушку за спиной, сам, не дал Михаилу.
— А Паша сел, — сказал он. — В девяносто восьмом. Там у них что-то рухнуло, схема какая-то, документы. Запахло уголовным. И сел один Паша. За всех. За Серёгу. Серёга остался чистый, на свободе, при деньгах. А Паша ушёл на годы.
— За что сел?
— За то, под чем подпись стояла. — Алексей посмотрел на сына прямо. — Только подпись ставил один, а схему придумывали двое. Кто кого подставил, я при том не был, врать не буду. Но Паша вышел через годы стариком, а ему и шестидесяти не было. Жена ушла, пока он сидел. Дочка росла без отца. А Серёга вон дом на горе построил.
Отец передохнул, дыхание ещё садилось, если говорил долго.
— Я к чему тебе это рассказываю, — сказал Алексей. — Мне Витька принёс новость, ещё до больницы. Будто Лёхин сын у Власова конкурс из-под носа увёл, поликлинику. Весь кооператив гудел. А ты мне в воскресенье: «с приключениями, но сдал». Я не вчера родился, Миша. Конкурс отбил у Власова, потом приключения. Я сложил.
Михаил молчал.
— Не говоришь — не надо, — сказал отец. — Только знай, с кем дело имеешь. Этот человек друга в тюрьму посадил и спит спокойно. Двадцать лет спит. Ты с ним поаккуратнее.
— Я аккуратно, бать.
— Аккуратно. — Алексей закрыл глаза. — Устал я. Иди. Матери скажи, я кашу ел, пусть не везёт ничего, тут кормят. И девушку свою от дела отрывай поменьше, ей не за тем платят, чтоб за мной в больницу ездить.
— Она сама ездит.
— Сама. — Уголок рта у отца снова дрогнул. — Хорошая, значит. Сама.
Михаил поправил отцу подушку и вышел. В коридоре постоял у окна. Паша Зимин. Имени этого он не слышал никогда, а оно теперь стояло рядом с делом, в которое Михаил влез по своей воле. Он достал телефон, хотел записать, передумал. Такое не записывают. Такое запоминают.
***
Юлия Зимина пришла к нему через три дня. В офис на Предмостной, без звонка.
Михаил с Анной сидели над сметой по детскому саду, когда в дверь постучали. Вошла женщина лет тридцати, в недорогом пальто, с сумкой через плечо, прижатой локтем к боку. Тёмные волосы собраны просто, без салона. Лицо из тех, что в толпе не запомнишь, а вблизи видно: устала не за день, а за годы. Остановилась у порога, не прошла дальше.
— Тихонов Михаил Алексеевич? — спросила она.
— Я. Вы по записи? — Михаил поднялся. — Аня, у нас сегодня кто-то был?
— Я не по записи, — сказала женщина. — Я по другому делу. Личному.
Анна посмотрела на неё, потом на Михаила, отложила карандаш.
— Я выйду? — спросила Анна.
— Останьтесь, — сказала женщина, прежде чем Михаил ответил. — Так даже лучше. Чтоб при свидетеле.
Она прошла, села на край стула, сумку с колен не сняла. Держала её обеими руками, как держат то, что боятся выронить. Оглядела кабинет: стол, бумаги, старый калькулятор поверх распечаток, фотографию объекта на стене.
— Скромно у вас, — сказала она. — Для человека, который Власова обошёл.
— Откуда вы знаете про Власова?
— Полгорода знает. Конкурс по поликлинике, «дочка» Власова пролетела, выиграл какой-то Тихонов. — Женщина смотрела на него, не моргая. — Я этот конкурс не пропустила. Я за Власовым двадцать лет слежу, за каждым его шагом. Кто к нему пришёл, кто от него ушёл, кого он купил, кого сломал. Хобби у меня такое, нездоровое. И тут вдруг человек, которого он не купил и не сломал. Тихонов. Я как услышала фамилию, так и села. Не Лёхин ли, думаю, сын.
— Вы знаете моего отца?
— Я вашего отца в глаза не видела. — Она помолчала. — А имя его знаю с детства. Лёха Тихонов, который к Власову в долю не пошёл. Мой отец про него говорил. Когда выпьет, говорил: вот Лёха один из нас умный был. Серёга в гору попёр, и я за ним, дурак, а Лёха к верстаку ушёл и в ус не дует. Лёха спит спокойно, говорил. А мы с Серёгой не спим. Серёга от денег не спит, а я от другого. — Юлия усмехнулась, одними губами. — Это пока отец ещё говорил. После тюрьмы он вообще мало говорит.
Михаил сел напротив.
— Кто ваш отец? — спросил он, хотя уже знал.
— Зимин, — сказала женщина. — Павел Зимин. Я Юлия. Дочь того, кто сидел.
В кабинете стало тихо. Анна не двигалась. Михаил смотрел на женщину, которая назвала имя, услышанное им три дня назад от отца в больничной палате, и не находил, что сказать. Юлия по его лицу прочла, что имя ему знакомо.
— Слышали уже, — сказала она. — От кого? Не от Власова же.
— От отца. На той неделе.
— Значит, отец ваш про Пашу вспомнил. — Юлия чуть кивнула, своим мыслям. — Бывает. Перед чем-то люди вспоминают. Он жив, отец?
— Жив. В больнице. Сердце.
— Дай бог ему здоровья, — сказала она ровно, как говорят о чужом. — А мой отец живой наполовину. Вышел восемь лет назад. Сидеть сел крепким мужиком, вышел стариком. Сейчас в однушке на Энергетиков, не работает, телевизор смотрит. Я к нему через день езжу, готовлю. Вот вам и весь Павел Зимин, бывший партнёр Власов-Девелопмент.
— Как это вышло, что сел он один? — спросил Михаил.
— А как такое всегда выходит. — Юлия поставила сумку ровнее. — Они с Власовым проворачивали что-то с документами, с активами, я тогда в школу ходила, не вникала. Партнёры. Отец Серёге верил, как себе. Подписывал, что Серёга приносил, не читая. Серёга был голова, отец был руки. А когда сверху начали копать и запахло сроком, виноватый нужен был один. И вышло так, что под всеми бумагами стоит подпись отца. Одного отца. Серёга чистый. Я потом, уже взрослая, в дело залезла. Там не подкопаешься: всё на отце, всё его рукой. Будто Власова и рядом не стояло.
— И вы считаете, что подставил Власов.
— Я не считаю, — сказала Юлия. — Я знаю. Только знать и доказать — разные вещи, мне в каждом кабинете это объяснили. — Она глянула на Михаила. — Доказать у меня двадцать лет не получалось.
Анна тихо встала, налила из чайника воды, поставила перед Юлией стакан. Юлия посмотрела на стакан, на Анну, не притронулась.
— Вы зачем пришли, Юлия? — спросил Михаил.
***
Юлия не ответила сразу. Поставила сумку на колени поудобнее, но не открыла.
— Двадцать лет, — сказала она. — Двадцать лет я смотрю, как Власов живёт. Дом на горе. Сын на дорогой машине бьётся, отец новую покупает. Дочка в университете. А мой отец в однушке на Энергетиков, и телевизор у него работает целый день, потому что в тишине ему хуже.
— Я к нему вчера приехала, — сказала Юлия. — Он чай ставил. Нёс две чашки от плиты к столу, два шага всего. И не донёс. Руки. Уронил обе, ошпарился, стоит над осколками и плачет, а сказать ничего не может, только «прости, Юлечка, прости». Шестьдесят восемь лет человеку. За две чашки чая прощения просит. — Она смотрела мимо Михаила, в стену. — А Власов в этот час, наверно, ужинал. На горе.
Михаил не перебивал.
— Я не мести хочу, вы не думайте, — сказала Юлия. — Поздно мстить, сроки вышли, отца не вернёшь, какой был. Я хочу, чтоб хоть один человек в этом городе знал, как всё было. Не как в деле записано, а как было. Я ходила, поверьте. К юристам, в прокуратуру. Везде одно: чем докажете? Дело старое, отец сам подписал, отец сам сел. А чем я докажу.
— И как вы докажете?
Юлия посмотрела на него. В первый раз за весь разговор посмотрела не как на врага и не как на чужого, а как смотрят, когда решают: можно или нельзя.
— А вот тут, Михаил Алексеевич, интересное, — сказала она. — Отец мой человек сломанный, но не дурак. Он, когда понял, к чему идёт, кое-что себе оставил. На всякий случай. Не для суда даже, суд он проиграл заранее. Для себя. Чтоб знать, что он не сумасшедший, что всё было так, как он помнит.
Она расстегнула сумку. Достала папку, обыкновенную, картонную, потёртую по углам, перевязанную бечёвкой, как перевязывали в старых конторах. Положила на стол, ладонь сверху, не отдала.
— Тут копии, — сказала Юлия. — Документы по той схеме, девяносто восьмого года. Настоящие, не те, что в деле. И две бумаги, написанные рукой Власова. Его рукой, Михаил Алексеевич. Не Пашиной. Отец их двадцать лет в банке из-под кофе держал, потом мне отдал. Сказал: тебе виднее, дочка, что с этим делать. Я ничего не делала восемь лет. Носить было некому. — Она не убирала ладонь с папки. — А теперь вот сын Лёхи Тихонова взял Власова за горло. И я подумала. Может, теперь есть кому.
Михаил смотрел на потёртую папку под её ладонью. За окном по Предмостной шли машины, фары ползли по потолку и гасли. Анна стояла у чайника, не двигаясь, и смотрела на ту же папку.
— Что вы хотите, чтоб я с этим сделал? — спросил Михаил.
— А вот это, Михаил Алексеевич, ваше дело, не моё. — Юлия подвинула папку на середину стола, к старому калькулятору. Ладонь убрала. — Я её вам оставлю. Подумайте. Кому показать, куда снести, и стоит ли вообще. Может, и не стоит, может, только хуже всем сделаете, и отцу моему, и себе. Я двадцать лет не решила.
— Почему мне?
— Потому что больше некому. — Она встала, повесила сумку на плечо, лёгкую теперь, без папки. — И ещё. Я вас не знаю, Михаил Алексеевич. Может, вы такой же, как Власов, только помоложе. Может, вы эти бумаги завтра самому Власову и продадите. Я этого не исключаю. — Юлия посмотрела на него прямо. — Но вы сын Лёхи Тихонова, который в долю не пошёл. И что вы с этой папкой сделаете, то про вас и скажут. Лёхин вы сын или просто фамилия совпала. Вот и вся проверка.
Она пошла к двери. У порога обернулась.
— Спасибо, что выслушали. И отцу вашему поправляться поскорее желаю. Сердце — это серьёзно.
Дверь за ней закрылась. На лестнице застучали её каблуки, ровно, не торопясь, и стихли.
***
В кабинете осталась тишина и потёртая папка на середине стола.
Михаил не сразу к ней потянулся. Сидел, смотрел. Анна отошла от чайника, села на тот стул, где сидела Юлия, ещё тёплый.
— Не трогай её сегодня, — сказала Анна.
— Я и не трогаю.
— Трогаешь. Глазами уже всю развязал. — Анна положила ладонь на папку, как до того клала Юлия. — Я знаю, что в таких папках. Я год просидела у человека, у которого тоже были такие папки на всех. В сейфе, по алфавиту. Я раз видела, как он одну достал. При мне позвонил человеку, которого эта папка касалась, и говорил с ним полчаса, тихо, вежливо, про погоду, про детей. А тот на другом конце, я по голосу в трубке слышала, чуть не плакал и на всё соглашался. Хозяин трубку положил, повернулся ко мне довольный и говорит: «Видала, Анечка, как надо?». — Она убрала руку с папки. — Он от этих папок спал плохо. И жена его боялась. И сам себя, я думаю, под конец боялся. Через год я заявление принесла.
— Ты мне это к чему?
— К тому, что ты не он. — Анна посмотрела на Михаила. — Ты у Власова поликлинику отбил честно. У тебя на руках детский сад, бригада, отец в больнице. Тебе эта папка зачем?
— Затем, что в ней правда. Человек сел за чужое.
— В ней правда, — сказала Анна. — И в ней яд. Это одной бумаге все сразу, Миша. — Она впервые назвала его так, не «Михаил», и сама это услышала, и замолчала.
Михаил взял папку. Бечёвка была завязана на старый узел, какие вяжут люди, которым некуда спешить. Он размотал её, открыл картон. Сверху лежала ксерокопия, бледная, девяносто восьмого года. А под ней лежал лист, исписанный от руки, размашисто, с длинным хвостом у каждой подписи. Тот же почерк, что Михаил видел на договорах холдинга годы назад. Почерк Власова.
Он смотрел на этот почерк недолго. Потом сложил картон, завязал бечёвку обратно, на тот же узел, и убрал папку в нижний ящик стола, который запирался на ключ.
— До завтра, — сказал он. — Утром на трезвую голову.
— До завтра, — сказала Анна и поглядела на него так, будто не очень ему поверила.
Вечером, дома, Михаил долго не спал. Полгода назад, до Ани, до поликлиники, до отцовского сердца, он засыпал и считал в темноте, кого и чем в этом городе можно прижать. Думал, отвык. А сейчас лежал и думал про нижний ящик на Предмостной, про почерк с длинным хвостом, и про то, что одной этой папкой Власова можно не обойти, как поликлинику, а кончить совсем. И спать от этой мысли не хотелось.
Думалось разом про двоих. Про отца в палате у окна, который сказал ему в гараже: чтоб ночью спалось. И про чужого старика на Энергетиков, который над двумя разбитыми чашками просил у дочери прощения. Один не пошёл к Власову в долю и спит спокойно по сей день. Второй пошёл и не спит двадцать лет. А папка с почерком Власова лежала в нижнем ящике на Предмостной, и к какому из этих двоих он ближе, решать предстояло ему.
Он повернулся на другой бок и закрыл глаза. Решать надо было утром, на трезвую голову. Он сам так сказал. За окном спал город, тот самый, что лежал в огнях под домом на горе и под окном краевой больницы. Один на всех. Михаил долго слушал, как за стеной капает на кухне кран, который он давно собирался починить, и не починил, и под этот звук уснул только под утро.
Следующая глава: