В тесной однокомнатной квартире, где запах жареной картошки смешивался с ароматом дешёвых духов, жил кенар по имени Лимон. Имя это он получил не за окрас — его благородное оперение было цвета осенней листвы, серо-жёлтого, — а за характер. Лимон был птицей с душой артиста и капризами примадонны.
Его хозяйкой была Лида, кассирша из супермаркета. Возвращаясь с двенадцатичасовой смены, измотанная и с гудящими ногами, она находила в Лимоне единственное утешение.
— Ну, здравствуй, певец, — говорила она, падая в кресло и с облегчением сбрасывая туфли. — Споёшь мне?
Лимон не заставлял себя упрашивать. Он издавал виртуозную трель, а затем, хитро склонив голову, выдавал своё коронное: резкое, металлическое «трррр-нь!».
— Дурачок ты мой! — смеялась Лида, просовывая палец сквозь прутья. — Опять всех обманул? Я же чуть за валидолом не полезла!
У него были свои маленькие ритуалы и привычки. Он был гурманом: каждое утро Лида варила ему овсянку с мелко нарезанной куриной грудкой, и Лимон всегда выбирал из каши самые сочные кусочки, оставляя овсянку на дне блюдца. Он обожал купаться: Лида ставила ему в клетку пластиковую крышку от банки с тёплой водой, и тогда он превращался в маленький жёлтый вихрь, разбрызгивая капли до самых обоев. Но больше всего на свете он боялся сквозняков и резких движений, предпочитая наблюдать за миром с самой верхней жёрдочки, своего личного трона.
Дима, её сын, вырвался из этого мира, как только ему исполнилось восемнадцать. Он всегда был красивым, но холодным юношей, похожим на отца, который исчез из их жизни. В его новой реальности матери-кассирше не было места. Он учился на маркетолога и уже считал себя на голову выше всех, кто не разбирался в «целевой аудитории». Его новая девушка Ксюша была под стать ему.
Ксюша была «инстаграм-моделью» местного разлива. Она постоянно делала селфи с губами, сложенными в недовольную гузку, носила обтягивающие леопардовые лосины и огромные кроссовки. В её системе ценностей всё измерялось полезностью и статусом. Лида для неё была просто «мама Димы», бесплатное приложение к её успешному парню.
В тот вечер привычный ритуал был грубо нарушен. В дверь позвонили. На пороге стоял Дима.
— Мам, привет. Я это... вещи заберу? — сказал он хмуро, глядя куда-то поверх её плеча. За его спиной маячила Ксюша с чемоданом на колёсиках.
— Какие вещи? Ты же только на выходных заходил... — растерялась Лена.
— Мы с Ксюшей сняли студию в центре. Вещи мои все здесь. Я тебе потом позвоню.
Он прошёл в комнату прямо в уличных ботинках, оставляя грязные следы на вымытом полу.
— А тут ничего так, уютненько, — протянула Ксюша, критически осматривая выцветшие обои. — Дим, а где мы поставим мою косметику? Тут даже туалетного столика нет.
Она подошла к клетке Лимона и брезгливо скривила идеально накрашенные губы.
— А это что за клетка? Фу, Дим, у тебя тут зоопарк. От него перья летят? У меня аллергия может быть.
— Это Лимон... Не трогай его! — крикнула Лена.
Дима уже снимал клетку с гвоздя небрежным, хозяйским жестом.
— Да ладно тебе, мам. Мы его к моим отнесём. Он там петь будет. А то у нас ремонт скоро, краска, запах... Ему вредно.
— Нет! Не забирай его! Он мой! — Лена бросилась к сыну и вцепилась в клетку.
Завязалась нелепая, тихая борьба.
— Отпусти! Ты что творишь?! — прошипел Дима сквозь зубы.
— Он единственное, что у меня осталось! — голос Лиды сорвался на визг.
В этой суете клетка качнулась. Раздался глухой удар о край стола. Прутья погнулись. Внутри всё стихло. Удар пришёлся прямо на жёрдочку, сбив Лимона на дно клетки. Его хрупкое тельце оказалось зажато между погнутым металлом.
Когда всё успокоилось и наступила тишина, Лида заглянула внутрь. Её артист, её маленький певец, лежал на спине. Одно крыло было неестественно вывернуто и торчало сквозь прутья решётки, как сломанная веточка. Он был ещё жив.
В этот момент Лимон сделал то, чего никогда не делал раньше. От боли и ужаса он издал резкий, пронзительный крик — вопль пойманной в ловушку дикой птицы. Но его никто не услышал за шумом борьбы. Теперь же он просто медленно открыл один глаз. В нём больше не было привычного любопытства или озорства. Теперь там плескалась только боль и немой вопрос: «Почему ты меня не защитила?». Он не пытался петь своё «трррр-нь!». Он просто смотрел на Лиду этим единственным глазом.
Дима замер на секунду. Ксюша заглянула в клетку и сморщила носик:
— Ну вот, доигрались. Птица сдохла. Пошли отсюда, Дим, тут душно и воняет жареной картошкой.
Она развернулась на каблуках своих огромных кроссовок и пошла к выходу.
Они ушли через пять минут, унося чемодан и оставив после себя резкий запах духов и гнетущую тишину.
Лида сидела на полу перед клеткой. Лимон лежал неподвижно, лишь изредка вздрагивая всем тельцем.
— Живой? — прошептала она дрожащим голосом.
Лида осторожно просунула руку в погнутую дверцу и коснулась его тельца. Птица была горячей и дрожала.
— Прости меня... — прошептала она, глотая слёзы. — Прости свою старую маму... Я не смогла...
Она просидела так всю ночь, гладя его по сломанному крылу и чувствуя, как дрожь становится всё слабее.
— Тише... тише... всё будет хорошо... — бормотала она в пустоту, зная, что ничего уже не будет хорошо.
Под утро дрожь прекратилась. Лимон затих навсегда.
Лида похоронила его в коробке из-под туфель в палисаднике под окном. Теперь тишина в квартире была абсолютной. Больше не было звонкого «трррр-нь!», имитирующего звонок телефона. Никто не плескался в своей ванночке на подоконнике. В этой оглушающей тишине звук настоящих шагов в коридоре пугал её до дрожи, потому что каждый раз казалось, что сейчас снова раздастся требование отдать самое дорогое.