Баню папа задумал ещё зимой. Старая, та, что стояла на задворках, совсем развалилась — веник негде было парить, а о настоящем паре и речи не шло. Мама вздыхала, глядя на покосившиеся стены: «Вот бы новую. Чтобы полки ладные, печка каменная, пару чтобы было — на всю улицу». Папа кивал, чесал затылок и отмалчивался. Стройка — дело дорогое, а деньги в семье водились нечасто.
Но весной, когда сошёл снег, отец вдруг заявил: «Всё, решил. Баню будем ставить. Лес я уже заготовил, в лесхозе нам деляну выделили, сосны хорошие, смолистые. Сруб к лету привезут».
— А доски? — спросила мама. — На полки, на обшивку?
— Доски тоже будут, — ответил папа. — Я уже договорился, на пилораме распустят. Главное — начать.
Мы со Светкой обрадовались. Новая баня — это не просто строение. Это праздник, это запах свежего дерева, это вечера, когда можно будет попариться с веничком, а потом пить чай на крыльце.
Сруб привезли в мае. Большой, пахучий, сложенный из ровных брёвен, он стоял во дворе и ждал своего часа. А доски — те, что пилили на заказ, — сложили в сарай. Аккуратно, штабелями, чтобы проветривались и сохли.
— Когда начнём? — спросил я отца, когда мы любовались срубом.
— Как дожди кончатся, — ответил он. — Нельзя в сырость ставить, дерево поведёт.
И мы ждали. Ждали хорошей погоды, а пока занимались другими делами — огородом, заготовкой веников, рыбалкой.
В один из дней мы с папой ездили на болото за мхом, чтобы конопатить стены сруба. Лесное болто дышало своей сырой дикой жизнью. Воздух звенел от комариных роев, пахло болотной водой, гнилой клюквой и сосной. Папа, стоя на носу плоскодонки, длинной жердью с крюком на конце – «кошкой» – зачерпывал со дна болота плотные, упругие подушки мха. Они выходили на поверхность тяжелыми, изумрудными кочками, источая вековую прохладу. Мама, ловко орудуя веслом, подводила лодку, куда он велел, а потом помогала складывать мох в корзины. Руки ее, привычные к деревенской работе были сильными и цепкими. Она не брезговала ледяной болотной жижей, не жаловалась на комаров, работала молча и сосредоточенно.
Я со Светкой стояла на берегу, отжимала мох и складывала в тележку, которая была прицеплена к мотоциклу. Нам было тяжело, комары кусали, кожа зудела от их укусов и влажности, но мы понимали, что это важное для семьи дело и не ныли.
Мох потом сушили во дворе, разложив на старых простынях. Мы с сестрой аккуратно переворачивали его, чтобы не слежался и сушился равномерно. А когда мох подсох, с любопытством рассматривали прилипших на стебли ракушек.
Папа всё приглядывался к сухому мху.
— Надь, а как ты думаешь, его можно вместо махорки курить? — как-то спросил он у мамы.
Мама только рассмеялась.
— Ну, попробуй. Чего ты теряешь.
Папа всё-таки попробовал закрутить мох в самокрутку. Раскурил её и закашлялся.
— Фу! Гадость редкостная! Нет, я лучше у деду Фёдору схожу, у него свой самосад есть. Горло дерет, но хоть курить можно.
Я слушала эти разговоры и видела всю нелепость этой ситуации. Сколько я себя помнила – папа всегда курил. А в последнее время в магазинах сложно было купить папиросы. Дефицит. Вот и выкручивались все, как умели…
***
Всё началось с того, что Светка, полезшая в сарай за старым ведром, выскочила оттуда с перекошенным лицом.
— Оль! — закричала она. — Там досок почти нет!
Я бросила свои дела, прибежала. Открыла дверь. Сарай был полупустым. Те доски, что лежали штабелями, исчезли. Осталось несколько обрезков, пара кривых горбылин и горький запах опилок.
— А где инструменты? — спросила я, оглядываясь.
Светка развела руками. Пила, топор, рубанок — всё, что отец копил годами, исчезло.
Папа, когда узнал, побелел. Не рассердился — именно побелел, будто вся кровь отлила от лица. Он прошёл в сарай, молча постоял, потом вышел и сел на крыльцо. Закурил. Руки у него дрожали.
— Всё забрали, — зло сказал папа. — Самые хорошие доски. И инструменты почти все.
— Кто?
— Не знаю.
— А милицию?
— Какую милицию? — папа горько усмехнулся. — Участковый наш только бутылки собирает, а чтобы доски искать — это не к нему.
Мама вздохнула. Светка заплакала — жалко было папу, жалко досок, жалко бани, которая так и не началась.
— Ладно, — сказал папа, поднимаясь с крыльца. — Баню всё равно построим. Доски новые купим. А инструменты… инструменты в долг возьмём, у соседей.
— А воры? — спросила Светка.
— А воры сами себя накажут, — ответил папа. — Рано или поздно.
***
В лесхоз мы пошли с утра, пока не припекло. Дорога была знакомой — через поле, потом лесом, мимо старого карьера, где мы купались в прошлом году. Тропинка петляла между сосен, пахло смолой и нагретой хвоей. Папа шёл впереди, я — за ним. Он был сегодня необычным. Спокойным, даже весёлым. Не тем, кто возвращается от Нюрки с мутными глазами и дрожащими руками, а прежним — моим папой, которого я помнила с детства.
— Смотри, — он остановился и показал на высокую сосну. — Видишь, какая ровная? Это мы на баню такие рубили. Ей лет сто, наверное.
— А как узнать, сколько дереву лет? — спросила я.
— По кольцам, — ответил папа. — Спилишь — посчитаешь. Каждый год — новое кольцо.
— А если дерево болело?
— Тогда кольца тонкие. И кривые.
Он пошёл дальше, рассказывая о лесе. Как различать деревья — сосну от ели, берёзу от осины. Как определить, какое дерево здоровое, а какое пора валить. Какая древесина лучше для бани, какая — для дров. Я слушала и удивлялась. Обычно отец был молчалив, а тут — слова лились рекой.
— Ты всё это знаешь? — спросила я, когда он закончил.
— А то, — усмехнулся он. — Я же лесник. Всю жизнь с деревом.
— А почему тогда… — я не договорила.
— Почему пью? — закончил он за меня.
Я промолчала. Не хотела портить этот редкий, хороший момент.
— Жизнь, дочка, — сказал папа. — Бывает разная. Иногда без выпивки невмоготу…
Дальше мы шли молча. В лесхозе нас встретил дядя Андрей, старый папин товарищ.
— Вовка, пришёл? — он хлопнул отца по плечу. — А я думаю, кто пожаловал.
— Да вот, доски надо, — ответил папа. — Баню ставим.
— Слышал, слышал. Хорошее дело. Пойдём, покажу, что есть.
Мы прошли на лесопилку. Там пахло свежей древесиной, опилками и бензином. Пила визжала, распуская бревно на доски. Рабочие кивали отцу, кто-то крикнул: «Здорово, Владимир! Давно не видели». Папа улыбался, отвечал на приветствия.
— Смотри, — он указал на штабель. — Вот эти возьмём. Осина, сухая, без сучков. Для полка в бане — лучше не найти.
Я потрогала доски. Гладкие, пахучие, тёплые.
— А много надо? — спросил дядя Андрей.
— Десяток. И на полок, и на обшивку.
— Бери. В долг, если что. Отдашь, когда сможешь.
— Спасибо, — отец пожал ему руку.
Мы нагрузили доски на тачку.
— Пошли, — сказал он.
Обратная дорога была трудной. Солнце уже поднялось высоко, идти стало жарко. Мы останавливались, отдыхали.
— Пап, а ты любишь лес? — спросила я.
— Люблю, — ответил он. — Это единственное место, где я спокоен.
— А дома?
— Дома — по-другому. Заботы, проблемы. А здесь — тишина.
Я смотрела на него — на загорелую шею, на мозолистые руки, на седину в волосах, которую раньше не замечала. И думала: а ведь он не плохой. Он — хороший. Просто жизнь у него такая.
Мы вышли на окраину села. Дома стояли незнакомые, заборы, калитки. И вдруг папа замедлил шаг. Остановился. Посмотрел налево, где за высоким забором темнел дом.
— Пап, ты чего? — спросила я.
— Да так, ничего, — ответил он, но голос дрогнул. — Идём.
Он пошёл быстрее, я едва поспевала. Дом, на который он смотрел, был невзрачным. Калитка покосилась, забор обветшал, в палисаднике ни цветов, ни кустов. Только старый клён склонял ветви к крыше. И тишина. Такая, что уши закладывало.
— Кто там живёт? — спросила я, догоняя отца.
— Да так, — ответил он. — Никто.
Но я не поверила. Запомнила этот дом, забор, клён. И то, как папа смотрел туда — будто боялся и одновременно хотел зайти.
***
Дома нас встретила мама. Увидела доски, обрадовалась.
— Хорошие, — сказала она, трогая гладкую поверхность. — Из таких баня — загляденье.
— Андрей в долг дал, — сообщил папа. — Отдадим потом.
— Отдадим, — кивнула мама. — Спасибо ему.
Мы перенесли доски в сарай, чтобы стройматериалы не мокли под дождём.
— Ну что, — сказал отец, вытирая руки. — Завтра начнём?
— Начнём, — ответила мама.
Я смотрела на родителей и думала: как хорошо, когда папа трезвый. Когда он говорит, шутит, строит планы. Когда он — мой папа. Не чужой, не страшный, не далёкий. А свой, родной.
***
Утром я проснулась от стука топора. Папа уже начал стройку. Я вышла во двор, надела старую футболку, взяла молоток.
— Помогать будешь? — спросил он.
— Буду, — ответила я.
— Тогда держи гвозди.
Мы работали до обеда. Солнце пекло, пот заливал глаза. Но папа не пил, не ругался, не уходил в себя. Он был здесь — рядом, сильный, умелый, настоящий.
— Пап, — спросила я, забивая очередной гвоздь.
— М-м-м?
— А что такое счастье?
Он задумался. Положил молоток, вытер лицо.
— Счастье, — сказал он, — когда дом тёплый, семья здорова, и в душе покой.
— А у нас есть?
— Почти, — ответил он. — Осталось немного.
Он посмотрел в ту сторону, где вчера смотрел на дом за клёном. Только теперь — без страха, без желания убежать.
— Всё будет, Оля, — сказал он. — Вот увидишь.
— Верю, — ответила я.
И мы продолжили работать. Доски ложились ровно, гвозди входили в дерево легко, будто само помогало. И в этот момент, под звон пилы и стук молотка, мне показалось, что всё налаживается. Что папа вернулся. Что наши доски больше не пропадут. Что Нюрка — это просто слово. А дом — это то, что мы строим вместе. Гвоздь за гвоздём, доска за доской, день за днём.
— Пойдём чай пить, — сказала мама с крыльца.
— Идём, — ответил папа.
Мы бросили инструменты, зашли в дом. На столе — самовар, баранки, варенье.
Папа налил чаю, откусил баранку.
— Знаешь, Оля, — сказал он вдруг. — Прости меня.
— За что? — удивилась я.
— За всё, — ответил он. — За то, что было. И за то, что ещё будет.
Я не знала, что сказать. Подошла, обняла его.
— Ты мой папа, — сказала я. — Ты хороший. И я тебя люблю.
Он обнял меня в ответ. Крепко, по-настоящему.
— И я тебя, дочка, — сказал он. — Сильно.
Мы сидели, обнявшись, а в окно светило солнце. Июньское, тёплое, обещающее. И мне казалось, что всё — обязательно — будет хорошо. Не сразу, не в этот момент, но обязательно. Потому что мы — семья. А семья — это сила, которая может всё. Даже вытащить человека из самой глубокой ямы. Даже если не знаешь, как - мы просто рядом. И этого достаточно. Пока — достаточно. А потом — посмотрим. И построим, и справимся. С баней, с жизнью, с этим странным, трудным, но таким важным летом, которое меняло всех нас. Потихоньку, незаметно, но навсегда.
Это 11 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь