Дровяник у нас стоял за баней, старый, покосившийся, но папа говорил — крепкий, не сломается. На зиму нужно было напилить, наколоть и сложить столько дров, чтобы хватило до весны. Без дров — никак. Ни баню истопить, ни печь в доме затопить.
— Так, девочки, — сказала мама с утра. — Работа есть. Кому охота в город на рынок, подходите.
— В какой город? — спросила Светка, протирая глаза.
— В Заводоуковск. Там рынок хороший, одежду к школе можно присмотреть. Нам от государства двести рублей выделили на каждого ребенка, попробуем вас одеть.
Я навострила уши. Заводоуковск — это уже не село, не райцентр Упорово, а настоящий город. С высотными домами, широкими улицами, асфальтом, и главное — большим рынком, куда съезжаются продавцы со всей округи.
— Конечно хотим, — сказала я. — Мы поможем.
— Тогда марш на улицу. Дрова складывать будем.
Мы вышли во двор. Солнце уже поднялось, пекло так, что воздух дрожал. Папа стоял у колоды, поплёвывал на руки, замахивался колуном. Поленья разлетались в стороны, щепки летели, как брызги.
— Оль, Света, — сказал он, не оборачиваясь. — Берите тачки, возите поленья к дровянику. Там складывать будете. Ровненько, чтобы не развалилось. А мы с мамой колоть дрова дудем.
Работа закипела. Я взяла тачку, Светка поменьше, но тоже бодро покатила к поленнице. Поленья были тяжёлые, смолистые, руки сразу стали липкими.
Мы начали складывать. Сначала я поднимала полено, Светка принимала, укладывала. Потом менялись. Потом укладывали вместе — так быстрее, но спорили, потому что каждому казалось, что его способ правильнее.
— Не клади криво, — говорила я. — Смотри, как папа учил: полено к полену, чтобы вентиляция была.
— А что такое вентиляция? — не поняла Светка.
— Ну, чтобы воздух проходил, дрова сохли.
— А зачем им сохнуть?
— Затем, что сырые не горят.
Светка вздохнула и принялась перекладывать.
Руки горели. От берёзового сока и бересты они стали липкими, чёрными, к ним прилипали опилки и кусочки коры. В ладони засела заноза, я попыталась вытащить её зубами, но только разбередила.
— Не трогай, — сказала мама, подходя. — Дома вытащим.
— Мам, а мы точно поедем в Заводоуковск? — спросила Светка.
— Если управимся, — ответила она.
— А когда управимся?
— А вот когда дровяник будет полный.
Мы посмотрели на дровяник. Он был заполнен едва на четверть.
— Не переживайте, — мама улыбнулась. — Успеем. За пару дней управимся.
— А что мы там купим? — не унималась Светка.
— Посмотрим. Может, юбки. Может, школьную форму, туфли.
— А джинсы?
— Джинсы дорого, — вздохнула мама. — Но посмотрим.
Я подняла очередное полено — тяжёлое, пахнущее берестой. Уложила на место, поправила края.
— А ты, мам, что себе купишь? — спросила я.
— Себе? — она задумалась. — Наверное, ничего. Вам надо.
— А ты?
— А я потом. Следующим летом.
Я отвернулась, чтобы мама не видела. Мне было её жалко. Так всегда – она покупала нам одежду, школьную форму, тетрадки, а себе уже несколько лет ничего не брала. Я знала, что она пыталась перешивать старые платья, вязала кружевные воротнички, латала дырочки. Но я помнила, как она раньше любила наряжаться. Она у нас была самая красивая в Суерке…
Мы работали молча. Только слышно было, как папа рубит дрова: ух — и колун входит в дерево, трах — полено разлетается надвое. Мама носила охапки, помогала укладывать. Мы со Светкой раскладывали дрова в поленницу.
— Оль, — позвала Светка, когда мы перетаскивали очередную партию.
— Что?
— А в городе правда всё есть?
— Говорят, есть.
— И жвачка?
— И жвачку, и «Сникерс». Только давай у мамы ничего лишнего не просить.
Светка вздохнула. И я её понимала. Мне тоже хотелось всё попробовать, но я знала, что деньги нельзя просто так тратить. А еще я просто мечтала. Не столько о покупках, сколько о самом городе. Увидеть высотные дома, широкие улицы, людей, которые живут в городе, одеваются по-другому, занимаются своими городскими делами.
— Остановитесь, — сказала мама. — Передохните.
Мы присели на чурбаки. Я смотрела на дровяник, который постепенно наполнялся. Ряд за рядом, полено за поленом. Как наша жизнь — одно к одному, слой за слоем. И не переложишь.
***
Мы приехали в Заводоуковск ближе к обеду. Автобус от Упорово шёл долго, часа два, и я всё время смотрела в окно. За окном мелькали поля, перелески, редкие деревни с такими же, как у нас, покосившимися домами. А потом вдруг — город. Настоящий.
— Ой, — выдохнула Светка, прилипая к стеклу. — Смотри, какие высокие дома!
Я смотрела. Пятиэтажки, девятиэтажки, широкие улицы с асфальтом, машины — не грузовики и трактора, как у нас, а легковые. Люди ходили по тротуарам, спешили, не здоровались друг с другом. Для нас, суерских, это было удивительно. У нас-то каждый встречный — знакомый, каждый — свой.
— Не отставайте, — скомандовала мама, когда мы вышли на автовокзале. — Рынок тут недалеко, за десять минут дойдём.
Мы пошли следом. Я вертела головой, стараясь запомнить каждую деталь. Магазины с яркими вывесками, киоски, где продавали мороженое и газировку. Женщина в плаще с большими плечами и в ярко-красной помаде прошла мимо, оставив за собой шлейф духов.
— Мам, а она кто? — спросила Светка. — Актриса?
— Обычный человек, — ответила мама.
— А почему она так нарядно одета?
— А потому что в городе можно и есть возможности.
Рынок открылся перед нами неожиданно — огромное пространство, заставленное палатками, лотками, прилавками. Шум стоял невообразимый — продавцы выкрикивали товары, покупатели торговались, дети плакали, где-то играла музыка.
— Держитесь за руки, — сказала мама. — Не потеряйтесь.
Мы вошли в этот гомонящий, пахнущий жареным мясом, дешёвыми духами и потом мир. Я вцепилась в мамину руку, боясь выпустить.
Первое, что бросилось в глаза — как здесь всё перемешалось. На соседних лотках продавали и новенькие джинсы с этикетками, и старые пальто, засаленные, с чужого плеча. Рядом с красивыми шёлковыми платками лежали простые ситцевые платья, какие мама шила нам на лето.
— Сколько за юбку? — спросила мама у продавщицы в одной из палаток.
— Сорок, — ответила та, не поднимая головы.
Я присвистнула. Сорок рублей! Это чуть не половина папиной зарплаты.
— Дорого, — сказала мама.
— А вы цену спрашиваете или купить хотите? — продавщица подняла глаза. — Там, в госмагазине, такие же за пятьдесят. А мои — из Турции, качество лучше.
Мы пошли дальше. Я глазела по сторонам и не узнавала жизнь. Вокруг были вещи — красивые, недоступные. И люди, которые их продавали, выглядели совсем иначе, чем мы. Ухоженные, с маникюром, в золотых украшениях.
— Мам, а они кто? — шепнула я.
— Предприниматели, — ответила мама. — Раньше спекулянтами звали, а теперь — уважаемые люди.
— А почему у них так много вещей?
— Потому что они умеют их доставать. Ездят в Москву, за границу, везут оттуда товар. Продают дороже, чем покупали — вот и прибыль.
— А это законно?
Мама вздохнула.
— Раньше — нет. В тюрьму могли посадить. А теперь — да. Время такое.
Мы подошли к другой палатке. Здесь торговали школьной формой. Платья, сарафаны, юбки, блузки — всё новое, с иголочки.
— Вот это, — мама показала на коричневый сарафан. — Сколько?
— Семьдесят пять, — ответила продавщица — молодая, яркая, с накрашенными губами.
— Дорого.
— А вы по карману берите. Вон, синий подешевле, за шестьдесят.
Мама взяла синий, повертела. Светка тут же прижалась ко мне, заглядывая через мамино плечо.
— Мам, а мне какой? — спросила она.
— Тебе — другой.
Мы ходили по рынку долго. Мама приценялась, торговалась, вздыхала. Иногда отходила, чтобы посоветоваться с нами, потом снова возвращалась.
— Раньше цены другие были, — сказала она, когда мы остановились передохнуть у лотка с лимонадом. — Мы могли вас за одну зарплату одеть. А теперь — вон что .
— А почему так?
— Инфляция, — ответила мама. — Деньги дешевеют, товары дорожают. И никто не знает, когда это кончится.
Мы выпили лимонада — тёплого, сладкого, из пластиковой бутылки. Я смотрела на людей, которые сновали мимо, и думала. Как странно устроен мир. Одни продают вещи, которые другим не по карману. Одни зарабатывают сотни, другие — копейки. Одни живут в городе, другие — в деревне.
И тут я увидела то, чего никогда бы не могла представить - нищих. Их было несколько — старухи с протянутыми руками, мужик с ампутированной ногой, женщина с грудным ребёнком. Мама дала каждой по рублю.
— Зачем? — спросила Светка, когда мы отошли.
— Помогать надо, — ответила мама. — Они тоже люди.
— А почему они нищие?
— Потому что жизнь такая.
Я смотрела на них и чувствовала страх. Не за себя, а за нас. За Суерку. За маму, которая боялась увольняться из садика. За папу, который пил от безысходности. За всех, кто жил на краю земли и не знал, что будет завтра.
— Мам, — позвала я.
— Что?
— А мы не станем нищими?
Мама посмотрела на меня. Пристально, серьёзно.
— Не станем, — ответила она. — Потому что мы работаем.
— А они разве не работали?
— Работали, — мама вздохнула. — Но в деревне работа кормит. А в городе — не всегда.
Мы выбрали Светке юбку — в складку, зелёную, почти такую, как у Леры. Мне — сарафан, синенький, с белыми пуговицами. Мама долго торговалась за каждую вещь, и в конце концов продавцы уступили.
— Отдавайте всё за сто, — сказала она продавщице сарафанов. — А то поедем в Тюмень, там дешевле.
— Ладно, забирайте, — махнула рукой та.
Мы упаковали покупки в пакеты, вышли с рынка. На улице уже смеркалось, зажглись фонари.
— Устали? — спросила мама.
— Нет, — соврала я.
— Поехали домой.
Автобус был почти пустым. Мы сели у окна, прижались друг к другу. За стеклом проплывал город — чужой, красивый. И неправильный.
— Мам, — сказала я. — А вот те, богатые... они счастливые?
Мама подумала.
— Не знаю, — ответила она. — Наверное, по-своему.
— А мы?
— А мы — по-своему.
Я закрыла глаза. Мне снился рынок — огромный, шумный, страшный. И люди, которые продавали вещи, которых у нас никогда не будет. И старуха с протянутой рукой, которую никто не замечал. И мама, которая дала ей деньги, потому что не могла не дать. Потому что мы — деревенские. А деревенские знают, что такое голод и нужда. И что настоящее богатство — не в вещах, а в людях, которые рядом.
Продолжение следует...
Это 12 глава в романе "Лето перемен"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь