Понедельник, девять утра, планёрка. Я рассказываю поставщику про объёмы крупы на следующий квартал, а телефон вибрирует в кармане. Третий раз за пять минут. Я извиняюсь, выхожу в коридор. Номер незнакомый, верхнеуральский.
Ранее: Марина с мужем каждые две недели ездят за 420 км к бабушке Зинаиде, 96 лет, которая живёт одна в трёшке и отказывается переезжать. Помощница тётя Валя уезжает, а в последний приезд Дима нашёл открытый газ на плите.
– Это Геннадий, сосед снизу. У вас бабуля трубу сорвала, у меня потолок течёт. Я уже аварийку вызвал, но вы бы приехали.
Я прислонилась к стене. В голове калькулятор: четыре часа дороги, отгул на работе, Диму с завода не вытащить среди недели.
– Геннадий, бабушка с вами разговаривала? Она вас впустила?
– Какой там впустила. Она дверь не открывает, говорит, милицию вызову. Аварийщики перекрыли стояк, весь подъезд без воды.
Дима взял отгул. Молча. Только бросил ключи на стол чуть громче обычного. Ехали быстро, за три с половиной часа, он обгонял даже там, где обычно не обгоняет.
Бабушкина квартира пахла сыростью, ещё сильнее, чем в субботу. Мокрое пятно на полу в ванной, бельевая верёвка, натянутая над ванной, провисла и оборвалась. Видимо, бабушка повесила мокрое полотенце, верёвка потянула за собой крючок, крючок вырвал кусок трубы. Штукатурка на стене пошла бурыми разводами.
Бабушка сидела в кресле в зале и смотрела телевизор. На полу мокро, на кухне тоже мокро, под дверью ванной скомканная простыня, которой она пыталась остановить воду. Она не паниковала. Она, кажется, уже забыла, что произошло.
– Баб Зин, что случилось?
– А что случилось?
Дима ушёл разбираться с аварийщиками. Я позвонила маме.
– Мам, бабушка затопила соседей. Труба.
Мама молчала секунду. Потом голос, усталый, привычно усталый.
– Я приеду в среду. Раньше не могу, у меня учёт в аптеке.
Мама работает фармацевтом, ей шестьдесят, и у неё своя жизнь, свои ноги, которые болят к вечеру, свои проблемы. Но бабушка для неё по-прежнему «мама», и от этого слова моя мама теряет право злиться. А я, видимо, нет.
– Мам, слушай, я хочу вызвать оценщика. На квартиру. Посмотрим хотя бы, сколько она стоит.
– Марина, не начинай.
– Мам, у неё газ был открытый в субботу. Теперь труба. Через неделю что?
– Я сказала: приеду в среду.
Она повесила трубку.
Оценщика я всё-таки вызвала. Молодой парень из местного агентства, Руслан, в чёрной куртке и с планшетом. Пришёл во вторник утром, пока я ночевала в бабушкиной «детской» на раскладушке, которую Дима привёз из машины.
Ночь в этой комнате, это отдельная история. Раскладушка скрипела при каждом вдохе, а стены дышали чем-то сладковатым, старым, будто пропитались за десятилетия. Над головой, на полке, стояли бабушкины банки с вареньем, некоторые с этикетками, на которых год и вид ягод, аккуратным бабушкиным почерком. «Вишня, 2011». «Крыжовник, 2014». Последняя запись, «Малина, 2018». После этого года бабушка перестала варить. В два часа ночи я проснулась от того, что в соседней комнате бабушка разговаривала вслух. С кем, я не разобрала. Может, с телевизором. Может, сама с собой. Я лежала и слушала, и уснуть обратно не смогла.
Спина после этой ночи не разгибалась.
Руслан обошёл квартиру за десять минут. Фотографировал, записывал, щёлкал пальцем по обоям.
– Ремонта нет лет двадцать, да?
– Больше.
– Трёшка в этом районе, в таком состоянии, миллион двести, может, миллион триста. Потолки низкие, подъезд без лифта, трубы старые. Покупателей мало, город маленький, спрос нулевой.
Миллион двести. В нашем городе на эти деньги можно купить гараж. Не квартиру, а гараж.
Бабушка вышла из спальни. Увидела Руслана, его планшет, его куртку. Остановилась.
– Это кто?
– Баб Зин, это специалист, он просто смотрит квартиру.
– Какой специалист? Зачем смотрит?
Руслан, к его чести, улыбнулся мягко.
– Зинаида Павловна, просто осмотр, ничего страшного.
– Вон из моего дома. Вон!
Голос поднялся до визга. Бабушка, маленькая, в халате, стояла в коридоре и тыкала пальцем в сторону двери. Руки тряслись, но не от слабости, а от злости. Я такой её видела только один раз, когда мне было лет восемь, и кто-то из соседей сказал ей, что забор надо подвинуть.
Руслан ушёл. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.
Бабушка села в коридоре на стул, тяжело дыша. Маленькая, в стоптанных тапочках, с седыми волосами, которые она уже давно не расчёсывала как следует. Ненависть в глазах гасла, и на её месте поднималось что-то другое. Я не сразу поняла что.
Страх. Обыкновенный, голый страх. Как у ребёнка, у которого отнимают игрушку. Только это не игрушка. Это пятьдесят три года жизни, впечатанные в эти стены, в этот паркет, в этот запах.
Я промолчала. Заварила ей чай. Положила два куска сахара, как она любит. Поставила на тумбочку у кресла.
После обеда, пока бабушка спала, я разбирала вещи в «детской». Нужно было освободить место для раскладушки, сдвинуть коробки. В одной из них, под стопкой журналов «Работница», лежал фотоальбом. Обложка красная, с золотым тиснением «Наша семья». Я открыла.
Первая фотография: бабушка, лет тридцати пяти, в светлом платье, на фоне этой самой квартиры. Только квартира новая, свежая, с белыми стенами и блестящим паркетом. Рядом дед Толя, широкоплечий, в пиджаке. На руках у бабушки мама, маленькая Людмила, года три. Бабушка улыбается так, как я её никогда не видела: широко, молодо, победно.
Они получили эту квартиру. Тогда это было событие. Трёхкомнатная, от совхоза, за двадцать лет работы бухгалтером, стаж, очередь, комиссия. Не купили, а заработали. Каждый квадратный метр. Пятьдесят восемь метров, вот что для бабушки весит эта квартира. Не деньги, не рынок, не «миллион двести». Жизнь.
Я перелистывала страницы. Мама в школьной форме на фоне ковра, который до сих пор на стене. Дед Толя у той самой плиты, ещё новой. Бабушка с весами в кухне, взвешивает что-то в кульке, смеётся. Те самые весы с латунными гирьками, которые стоят теперь в пыльном углу.
На последней странице бабушка одна, у окна, лет шестьдесят пять, может, семьдесят. Смотрит в камеру, руки сложены на фартуке. Позади неё тот самый ковёр, те же шторы, только новее. И лицо спокойное, уверенное. Лицо женщины, которая знает, что это её дом.
Я закрыла альбом. Положила обратно в коробку. Руки дрожали, но я не знала, от чего. От жалости, от злости, от того, что всё это ничего не меняет. Квартира всё равно разваливается, бабушка всё равно одна, и газ на плите всё равно кто-то должен проверять.
В среду приехала мама. Мы сидели на кухне вдвоём, пили чай, бабушка спала.
– Ты не должна была оценщика вызывать, – сказала мама.
– А кто должен?
– Никто. Она не продаст.
– Мам, она квартиру убивает. И себя вместе с ней.
Мама поставила кружку. Тихо, аккуратно.
– Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, мне легко? Я двадцать лет её уговариваю. Она не двинется. Это её дом, Марина. Для неё это не стены, это вся её жизнь. Ты не была в очереди двадцать лет. Ты не получала ордер. Тебе не понять.
– Мне понять? Мне за неё платить и ездить сюда каждые две недели.
– А мне рожать было не в двадцать, а в тридцать три, и мама ни разу не пришла помочь. Ты думаешь, я забыла? Она и тогда жила для себя.
Мы замолчали. За стеной бабушка похрапывала, мерно, спокойно. А мы сидели на её кухне и не могли ни уехать, ни остаться.
Я уехала в среду вечером. Маму оставила с бабушкой на пару дней. Дорога домой в темноте, фары встречных машин, радио тихо, новости. Полина позвонила сама: «Мам, ты скоро?»
Ночью, в два часа, зазвонил телефон. Я схватила трубку, Дима рядом приподнялся на локте.
Номер бабушкин, домашний. Я ответила. Тишина, потом бабушкин голос, тихий, растерянный.
– Толя? Толенька, ты где? Я тебя жду. Ужин стынет.
Она звонила деду. Она набрала наш номер, но искала его. Я слышала, как она дышит в трубку, как шуршат тапочки, как тикают часы на стене.
– Баб Зин, это Марина. Бабушка, это я.
Гудки.
Дима повернулся к стене. Я лежала и смотрела в потолок. Часы на тумбочке показывали 2:17. Бабушка сидела в своей трёшке, в четырёхстах двадцати километрах от нас, и ждала человека, который уже не придёт.
На следующих выходных Марина повезла к бабушке детей. Полина нашла в детской весы с гирьками.
Продолжение уже вышло:
Начало здесь: