Четыреста двадцать километров. Я знаю эту цифру наизусть, как свой рабочий пароль. Каждую вторую субботу мы с Димой садимся в машину в шесть утра и едем в Верхнеуральск. Четыре часа туда. Четыре обратно. Между ними – бабушкина трёхкомнатная квартира на втором этаже хрущёвки, где пахнет прокисшим супом и старыми газетами.
Полина и Кирюша остаются с моей мамой. Полине десять, Кирюше шесть, и каждую такую субботу дочь спрашивает: «Мам, а мы когда в аквапарк поедем?» Я говорю: скоро. Уже полтора года говорю.
В этот раз Дима молчал всю дорогу. Обычно он хотя бы ругается на фуры перед Златоустом, включает радио, просит кофе из термоса. А тут тишина. Руки на руле, желваки ходят. За Миассом пошёл дождь, дворники скрипели, и от этого звука хотелось закричать.
Я знала, почему он молчит. Вчера вечером мы считали. Тётя Валя берёт пятнадцать тысяч в месяц за то, что дважды в день приходит к бабушке. Бензин. Продукты, которые мы привозим сумками. Коммуналка за бабушкину трёшку, она же не платит сама, забывает. Набегало тридцать восемь тысяч. Каждый месяц. Это без мелочей: памперсы, лекарства, бытовая химия, которую бабушка сама давно не покупает.
– Это отпуск детей, – сказал Дима вчера. – Каждый месяц мы теряем один детский отпуск.
Он не жадный. Он инженер на заводе литейного оборудования, и он привык считать мир цифрами. Цифры не врут, они просто показывают, что есть.
Бабушкин подъезд встретил привычным запахом сырости. Лифта нет, второй этаж, но ступеньки стёрты до дыр. Я открыла своим ключом. В прихожей на полу лежала газета «Советский спорт» за 2019 год, расстеленная вместо коврика. Бабушка меняла её раз в пару лет, когда старая расползалась. Эта уже расползлась. В квартире горел свет, все люстры, во всех комнатах. Бабушка не выключала, боялась темноты. Счётчик крутился круглые сутки. Электричество тоже платили мы.
– Кто там? – голос из комнаты, резкий. – Валя, ты рано сегодня.
– Баб Зин, это я. Марина.
Тишина. Потом шарканье тапочек по паркету. Бабушка появилась в дверном проёме, маленькая, ссохшаяся, халат застёгнут не на те пуговицы. Она смотрела на меня, чуть наклонив голову, и я видела, как она перебирает в памяти лица, будто карточки в картотеке.
– Мариночка, – сказала она через пять секунд. – Доча Людмилина.
Не внучка. «Доча Людмилина». Так ей проще вспомнить. Она выстраивала цепочку: Людмила, дочь, а у Людмилы тоже дочь, вот эта, в куртке, с пакетами. Иногда цепочка рвалась, и тогда бабушка просто улыбалась незнакомым людям в своей прихожей.
Дима занёс сумки на кухню и сразу взялся за раковину. Кран подтекал с прошлого раза, он тогда временно замотал изолентой.
Я прошла по комнатам.
Трёшка: зал, спальня, «детская», которая детской не была лет сорок. В зале: ковёр на стене, сервант с хрусталём, диван с протёртой до нитей обивкой. В спальне: высокая кровать, на тумбочке пять пузырьков лекарств, три из них просроченные. Детскую забили коробками и стопками белья, в углу стояла швейная машинка «Подольск», а рядом старые напольные весы с латунными гирьками.
Бабушка когда-то взвешивала на них всё: муку для пирогов, банки с вареньем, кульки с сахаром. Весы стояли на том же месте, что и двадцать лет назад. Только гирьки покрылись зеленоватым налётом.
Пятьдесят восемь квадратных метров. Для одного человека, который не выходит из кухни и спальни, это целая пустыня. Дверь в зал была открыта, и оттуда тянуло чем-то кислым, застоявшимся. На полу вдоль плинтуса серая полоска пыли, которую не трогали, наверное, года два. Шторы на окнах пожелтели, кисея расползлась и висела клочьями.
Я зашла в ванную. Зеркало в разводах, на полочке тюбик зубной пасты, засохший, свёрнутый в трубочку. Стиральная машина «Вятка», которую дед Толя купил в девяностых, стояла с открытой дверцей, внутри на барабане бурые пятна. Машинку никто не включал, может, год, может, два.
Дима заглянул, оценил обстановку одним взглядом. Не сказал ничего. Но я видела, как он сжал челюсть.
Пока я протирала пыль в зале, позвонила тётя Валя.
– Мариночка, я тебе давно хотела сказать. Дочка меня к себе забирает, в Челябинск. Я с первого числа не смогу приходить.
Рука с тряпкой остановилась на полпути к серванту.
– Тёть Валь, а найти кого-нибудь на замену?
– Ну кого тут найдёшь, деточка. Молодых в городе не осталось, а пенсионерки сами еле ходят. Ты прости, но мне уже семьдесят два, мне самой помощь нужна.
Я положила трубку и села на бабушкин диван. Под обивкой хрустнула пружина, впилась в бедро. Дима появился в дверях, вытирая руки. Я пересказала. Он выдохнул через нос, коротко, сквозь зубы.
– Обсудим, – сказал он. Что на его языке означало: я уже всё решил, но подожду, пока ты дозреешь.
Бабушка сидела на кухне и ела творог, который мы привезли. Ела медленно, аккуратно, как птица, чуть наклоняя голову к ложке. Я села через стол.
– Баб Зин, нам надо поговорить.
Она не подняла глаз.
– Мы с Димой нашли квартиру в нашем городе. Двушка, прямо в нашем подъезде. Этажом ниже. Ты будешь рядом, Полина с Кирюшей будут забегать после школы.
Ложка замерла.
– Какая ещё двушка.
– Хорошая, светлая. И мы рядом, каждый день.
Бабушка подняла голову. Глаза стали такими, какими я их помнила с детства, не мутными, не растерянными, а острыми, колючими.
– Ты хочешь мою квартиру забрать.
– Никто не забирает. Продать и купить новую, поближе.
– Это мой дом. Я тут пятьдесят три года живу. Тут Толя жил, тут Людмила выросла, тут всё моё. А ты мне двушку. В чужом городе.
Я стиснула пальцы под столом.
– Здесь нет работы, баб Зин. Мы не можем переехать сюда. Дети в школу ходят, у Димы завод. А ты одна, тебе тяжело.
– Мне не тяжело. Мне хорошо. Валя приходит.
– Валя уезжает.
Бабушка сжала ложку. Творог на ней подрагивал.
– Куда уезжает?
– К дочери, в Челябинск. С первого числа.
Первый раз за весь разговор что-то дрогнуло в её лице. Но только на секунду.
– Другую найдёте.
Дима стоял в дверном проёме кухни. Я чувствовала его взгляд затылком. Он ждал. Я встала, отодвинула стул.
– Ладно. Не сейчас.
Мы провели ещё три часа в квартире. Я перемыла посуду, скопившуюся за неделю. Тётя Валя мыла только то, из чего бабушка ела. Остальное копилось в раковине, покрывалось рыжей плёнкой. Дима починил кран нормально, ездил в местный магазин за прокладкой. Пока его не было, я разобрала холодильник, выкинула позеленевший кусок сыра, кефир, вздувшийся как воздушный шар, и три контейнера с чем-то, что когда-то было кашей.
На подоконнике в кухне стояли горшки с землёй. Цветы в них засохли, наверное, года два назад, но бабушка их не выбрасывала. Поливала иногда, по привычке. Сухая земля и сухие стебли.
Мусорный пакет получился тяжёлый. Я завязала его двойным узлом, вынесла на лестничную площадку. Вернулась, помыла руки. Они пахли прокисшим кефиром. Я тёрла их мылом долго, до скрипа, и смотрела на бабушкину раковину, коричневую от налёта. Когда-то здесь была белая эмаль. Когда-то здесь пахло пирогами с капустой, и стояли на подоконнике цветы, живые.
Бабушка смотрела телевизор. Она не переключала каналы, какой включился при нажатии кнопки, тот и шёл. Иногда комментировала вслух. Иногда обращалась к деду Толе, который ушёл двенадцать лет назад, но бабушка об этом забывала.
В шестом часу мы стали собираться. Четыре часа до дома. Мама прислала фото: Полина в пижаме с тетрадкой, Кирюша строит башню из подушек. Нормальная суббота нормальных детей. У которых родители непонятно где. Я зашла в прихожую, и Дима тронул меня за локоть.
– Зайди в кухню.
Я зашла. Газовая плита, все четыре конфорки закрыты. Но крайняя левая горелка слегка шипела. Я повернула ручку, она была чуть сдвинута, не до щелчка. Газ шёл слабой, тонкой струйкой. Спичку никто не зажигал. Может, час. Может, три. Может, с утра, когда бабушка грела чайник.
Дима молча открыл форточку. Я стояла у плиты и держалась за край стола.
Бабушка смотрела телевизор в соседней комнате. Она не чувствовала запаха. Она вообще давно не чувствовала запахов. Мы просто не думали об этом, пока не встали перед этой конфоркой.
Четыреста двадцать километров до дома. Двое детей, которые ждут. И газовая плита, которая не умеет ждать.
Марина не уехала в тот вечер. А на следующее утро позвонили соседи снизу. А что произошло дальше – узнаете из следующей главы, подпишитесь, чтобы не пропустить